Вспоминай меня без грусти (гет)

Вечерело. Золотое солнце в окружении перламутровых облаков опускалось в море; прекрасные краски заката отражались в пляшущих волнах. По берегу моря шёл старик — крепкий, высокий старик с седой бородой; закатные лучи отбрасывали золотистый отблеск на его серый плащ.

Старик остановился, склонив голову к своему сучковатому посоху, и несколько мгновений созерцал красоту заката. Потом вздохнул и продолжил свой путь вдоль морского берега.

Путь его был долог, очень долог. Он помнил мир совсем иным, не таким, как сейчас; он помнил огненную деву Ариэн, чья золотая ладья сейчас исчезала из виду, помнил Свет Древ Валинора... многое он помнил, и многое ещё предстояло увидеть его мудрым очам, прежде чем он навсегда покинет Средиземье.

Путь его был долог. Он должен был найти земли Эрегиона, где жила прекрасная и мудрая Галадриэль. У старика было к ней поручение.

Когда они виделись последний раз, его ещё звали Олорин. И тогда он ещё не был стариком.

* * *

В Средиземье всё не так, как в Валиноре; но то здесь, то там — лёгкий отблеск, проблеск, отсвет дивного сияния пробивается сквозь тьму. В первом цветке, в красках заката, в шёпоте волн морских. Там, в море, по-прежнему властвует вала Ульмо, носится в волнах озорной Оссэ и плещется его прекрасная подруга Уинен.

Ульмо вот одинок. Только иногда он встречает на той стороне Моря, на чудесных берегах Амана, печальную валиэ Ниэнну и рассказывает ей о делах земных. Разумеется, первым делом он докладывает Манвэ и Варде о том, что творится в Средиземье. Но то, о чём следует доложить Владыке Манвэ, Ниэнне можно просто рассказать, услышав в ответ полный сочувствия тихий вздох.

Ниэнна любит сумерки и тишину. И ещё — песнь моря. Она оплакивает и исцеляет раны, нанесённые Арде беспощадным Врагом; у неё находят утешение все, кто попал в беду. Сама же ищет утешения — иногда — у волн морских, там, где обитель Ульмо.

Однажды Олорин — майа из свиты Ниэнны — шёл за нею по побережью. Лёгкие волны льнули к её ногам; и во всей её фигуре, закутанной в сумеречно-синие одежды, чувствовалась особая печаль, особая тоска — не по миру, не по Арде, не по чужой судьбе — по своей собственной. Ниэнна часто плакала по чужому горю, но по себе — никогда; во всяком случае, никто не знал об этом. Но теперь она печалилась о чём-то своём, о чём-то скрытом в глубине её существа.

Олорин шёл за нею следом, исполненный почтительного сочувствия. Как утешить всеобщую Утешительницу? Он не знал.

Ниэнна вдруг обернулась.

— Олорин, ты многому научился у меня, — сказала она, — но не всему. Есть путь, который ты должен пройти сам, без моих наставлений, повинуясь лишь голосу своего сердца.

Ниэнна помолчала, созерцая морскую даль. Казалось, там, вдалеке, мелькает серебряный шлем Ульмо, увенчанный пышным султаном из пены морской.

— Ступай, Олорин, туда, куда тебя сейчас зовёт сердце: в Эльдамар, в Тирион, где живут и веселятся эльдар. Я знаю, ты любишь их, любишь смех и улыбки. Ступай же к ним.

Олорин кивнул, несколько смущённый, будто его уличили в чём-то не слишком похвальном; Ниэнна склонила голову к плечу.

— Ты уже очень мудр, Олорин, но иногда твои чувства глупы. Разве я в обиде на тебя за тот дар веселья и радости, что достался тебе волей Эру? Ступай с лёгким сердцем, Олорин!

Он ушёл, и не телесным слухом — но душой услышал шёпот своей печальной наставницы:

— Ступай с лёгким сердцем... но с лёгким сердцем ты уже не вернёшься! Но так суждено всем нам. Не стоит роптать...

И она осталась наедине со своей собственной печалью, и Море шепталось с нею голосом Ульмо. Его громовой глас, глубокий, как бездна, мог быть тих и нежен. Иногда.

* * *

Здесь, в Средиземье, всё не так, как в Валиноре. Только изредка в блеске солнечных лучей и беспечном смехе детей, играющих у искристого ручья, слышится отзвук той благословенной радости, какую знавали там.

Олорин любил и тишину, и покой, и шум, и смех, и веселье. И вот он оставил свою наставницу Ниэнну и отправился в блистательную столицу Эльдамара, чудесный город Тирион. Там правил Финвэ, король эльфов из народа нолдор.

Издали Олорин услышал песни и смех; кому-то воздавали почести, пели хвалу. Процессия нарядных эльфов с цветочными гирляндами в руках двигалась ему навстречу. Странное, сладко-печальное предчувствие охватило его, он остановился и замер, любуясь праздничной толпой.

И тогда он увидел её.

Высокие эльфы, темноволосый и огненно-рыжий, смеясь, несли на плечах лёгкий золочёный трон, а на троне сидела она — вся в цветах. Праздник, жизнь, победа и гордое счастье — всё было в ней; она посылала воздушные поцелуи толпе эльфов, смеялась, и смех её звучал тепло и весело — глубокий, грудной смех. Под венками из роз виднелась на её голове лёгкая золотая корона. И длинные её волосы, распущенные по плечам, золотились и сияли, точно крона Лауреллина.

Это была дева Артанис, дочь Финарфина, принца нолдор, и Эарвен, принцессы тэлери из Альквалондэ. Артанис казалась тоненькой и лёгкой, совсем воздушной в своём белом платье, в море цветов; она точно тонула в плаще из своих пышных кудрей. Но в её тонком теле скрывалась недюжинная сила и выносливость, и на соревнованиях, что нынче гремели в Тирионе, она побеждала даже сильных мужей. Точней всех она стреляла из лука, быстрей всех бегала и плавала лучше всех. Все дары нолдор, тэлери и ваниар соединились в ней; и её, как победительницу, чествовали сегодня.

Олорин, как зачарованный, пошёл следом за процессией. Артанис встретилась с ним взглядом — глаза у неё стали совсем шалые, озорные — и послала ему воздушный поцелуй; ему — именно ему одному среди всех.

Потом был весёлый пир; в честь победительницы произносили речи, желали ей счастья; она легко и остроумно отвечала — не смущаясь и не слишком гордясь. Побеждать для неё было так же естественно, как дышать. Звенела музыка; эльфы пустились в пляс. Олорин стоял в тени, любуясь грациозными фигурами танцующих и кивая в такт развесёлой мелодии. И вдруг Артанис выросла перед ним — выпорхнула из танца, как бабочка из цветущего куста роз. Улыбаясь, она схватила его за руку и потянула за собой. От неожиданности Олорин замер, точно прирос к месту. Артанис посмотрела удивлённо.

— Я не умею, — объяснил он.

— Это легко, я научу тебя, — рассмеялась она и увлекла его за собой.

Это и впрямь было легко. С ней легко становилось всё.

Но и потерять её в толпе оказалось легче лёгкого. Она исчезла, будто растаяла в воздухе.

Потом Олорин увидел Артанис на ступеньках дворца Финвэ — и едва узнал; она была иной. Ни следа давешней беспечной радости. Золотые волосы были заплетены в косы и уложены короной на голове — корона эта казалась слишком тяжёлой. Но не из-за тяжести волос, конечно, она так гордо откинула голову назад; её алые губы были плотно сжаты, а глаза метали искры. На несколько ступеней позади неё стоял высокий и важный эльф — Феанор, сын Финвэ. Он приходился Артанис дядей; но она не любила его.

В который раз он просил у Артанис локон её золотых волос — желал создать из них что-то особенное, ведь он был великий мастер, всех своих собратьев превосходивший. Но она отвечала "нет" — ответила так и сегодня. Феанору, не знавшему отказа, пожалуй, ни от кого, осталось лишь стоять на ступеньках дворца и искриться от злости. Ибо они сказали друг другу немало неприятных слов. Олорин вспомнил, как печальна была история Феанора — эльфа, что рос без матери, и доброму ученику Ниэнны стало жаль его.

И Олорин тихо пошёл следом за Артанис; её гнев остывал, и стремительная походка становилась медленнее.

— За что ты не любишь Феанора, Артанис? Ведь он велик.

— Он велик; и тьма в нём велика, — отрезала она, — Феанор давно не дитя, и в руках у него уже не игрушки.

— А во мне, Артанис, видишь ли ты тьму? — вдруг спросил её Олорин.

Она внимательно взглянула в его лицо — тогда ещё чистое, юное, схожее с лицами эльдар, — и взор её смягчился.

— Нет, — улыбнулась она, — в тебе нет тьмы, Олорин. В тебе много света.

В тот день они долго бродили по цветущим улицам Тириона. О Феаноре, о свете и тьме больше не было сказано ни слова; Артанис говорила о жизни эльдар, о своих братьях, которых горячо любила, о белом городе Альквалондэ, где часто гостила у родных матери. Олорин был майа, дух, и у него не было ни родителей, ни родных, ни дома детства; он никогда не был ребёнком; и всё, о чём рассказывала ему эльфийская дева, было ново и необычно для него. Он слушал её, и душа его пела.

А на другой день Артанис покинула Тирион. Её родные по линии бабушки, золотоволосой Индис из народа ваниар, жили в Валиноре, и она отправилась туда. Олорин давным-давно не бывал там и не видел светлых лиц Манвэ и Варды; и он решил, что следует и ему навестить заветное обиталище Валар.

Там, под сенью Великих Древ, Олорин вновь встретил Артанис. Она не была уже ни весёлой, ни грозной; скорее задумчивой. Она была занята; заняты были её сердце и ум; её взяла к себе в ученицы валиэ Йаванна, что было большой честью и радостью для эльфийской девы. С той поры Олорин нередко покидал сумрачные и тихие чертоги Ниэнны и приходил в сияющий Валимар, а там — там он непременно встречал Артанис в цветущих полях, и они вели беседы — обо всём на свете. И с каждой встречей Артанис, будто драгоценный камень, искрилась новыми и новыми яркими гранями. Она была умна, мудра, прекрасна и весела; и под руководством Йаванны её дарования и таланты расцветали всё краше и краше.

Иногда, впрочем, Олорин спорил с нею — или, точнее, она с ним; светлые брови Артанис сходились у переносицы, сильный голос звучал всё громче и громче. Артанис была смела и упряма; в её внешности было много от ваниар, но в несгибаемом, пылком нраве — много, чересчур много от гордых нолдор. И как все нолдор — бывала она порою беспощадна. Это трудно было вынести приближённому Ниэнны.

Порою Артанис, взглянув в его несчастные глаза, замолкала на полуслове. Ласковая улыбка озаряла её лицо дивным светом, и она касалась его руки своей тёплой рукою. За эту улыбку он прощал ей всю горячность, всю безжалостность юной воительницы, готовой сражаться до конца, не щадя ни противника, ни себя.

— И к чему мы с тобою, два добрых друга, спорим так яростно? — сказала она однажды. — Прости меня. Это только слова. Едва ли нам придётся решать судьбы народов, карать преступников и миловать раскаявшихся.

— Едва ли? — переспросил Олорин, чувствуя, как ширится перед ним картина будущего, будто пропасть, полная огня. — Нет, милая Артанис, однажды на наши плечи ляжет тяжкая ноша, чует это моё сердце. А твоё вещее сердце — неужели молчит?

"А твоё сердце — молчит?" — произнёс он и понял, что говорит не только и не столько о предчувствиях и видениях будущего, сколько о другом. Артанис взглянула на него — вскинула длинные светлые ресницы — и странно блеснули её глаза. "Моё сердце молчит... — ответил этот взор, — молчит... мне жаль, но сердце моё молчит..."

Артанис опустила голову, провела рукою по верхушкам цветущих трав — и вдруг бросилась бежать. Обернётся ли? Олорин ждал... но она не обернулась, пусть и надеялась, что он кинется за нею следом, через шумящее, ароматное море высоких трав. А Олорин стоял, будто прирос к месту — как тогда, на пиру в Тирионе. Артанис остановилась на вершине холма; её косы расплелись, и сияние длинных волос обрамляло её золотой рамой. В такие минуты ей подходило иное имя — Алатариэль, сияющая.

"Твоё сердце молчит, моя ненаглядная Алатариэль, — подумал Олорин, — что же, я подожду, пока оно заговорит. Я подожду..."

Дни текли, будто капли медовой росы — медовые дни под светом Древ. Артанис много времени проводила подле Йаванны, порою наведывалась в родной Тирион.

С Олорином она редко спорила теперь; чаще Артанис мечтала вслух. Её сильные руки, её ум и душа жаждали труда; ей хотелось применить все познания, какими щедро делились с нею Валар; хотелось увидеть земли за пределами Амана; те места, откуда родом были эльдар. Где-то там, в Средиземье, жили те тэлери, что так и не дошли вслед за Оромэ в Благословенные земли... И Артанис желала бы увидеть эти края, желала бы жить там, где будет поле для великих деяний. Иногда эти мысли казались Олорину дерзновенными.

— Разве не хорошо здесь? Валар в своей великой милости привели вас сюда и одарили многими прекрасными дарами. Разве не хорошо жить здесь, в Благословенных землях, прекрасней которых нет ничего?

— Хорошо, — Артанис оглядывалась по сторонам с мечтательной улыбкой, — хорошо — даже черечур… но для чего же нам дары Валар, для чего эти сокровища? Неужели просто любоваться ими, как украшениями? — она вытянула вперёд руки, и на запястьях легонько зазвенели браслеты — искусно сплетённые блестящие цепочки. — Только для этого?

— Нет, Артанис, — отвечал Олорин, вновь чувствуя близость разверстой огненной бездны грядущего, — не только для этого. Но день и час ещё придёт. Не торопи же его.

Но Артанис продолжала торопить жизнь своими яркими мечтами и сверкающими надеждами. Олорин слушал её глубокий голос, чуть дрожавший от волнения — самые сокровенные тайны поверяла она ему — и сердце его пело, хоть порою и больно ему становилось петь. Но её сердце — он чувствовал это — всё ещё молчало.

Настал день, когда Манвэ в великом милосердии помиловал своего мятежного брата Мелькора, и тот бродил среди эльдар, преисполненный раскаяния и горячего желания загладить неизгладимую вину.

Двое в Тирионе не верили ему, отчаянно не верили и не скрывали этого. Эти двое были Феанор и Артанис.

— Ты не веришь его раскаянию, Артанис? Смотри, эльдар многому научились от него, — осторожно заметил однажды Олорин.

— Берегись, Олорин, — и глаза её яростно сверкнули, — он — тьма, и тьма осталась в нём!

— Вы единодушны в этом с Феанором. Вы не примиритесь теперь?

— Нет! — и Артанис подняла свои золотые косы и принялась закалывать их блестящими шпильками — торопливо, будто вот-вот мог явиться Феанор с ножницами и покуситься на её богатство. Он уже обошёлся без её даров — и свет Древ сиял в созданных им чудных Сильмарилях, драгоценных камнях, прекрасней которых не видел мир. А всё же Феанор и сейчас не против был получить локон Артанис, и она знала об этом.

Её движения были так резки, что Олорин опасливо произнёс:

— Осторожнее, не поранься.

Артанис рассмеялась в ответ. Как редко теперь слышал он её смех!

Над Тирионом собирались тучи. Мятежные речи звучали в тишине, за закрытыми ставнями. В кузницах ковали мечи, и настал день, когда распалённый наветами Феанор приставил клинок к горлу своего единокровного брата Финголфина. И сделал он это во дворце короля Финвэ, их отца. Едва ли Феанор причинил бы своему родителю боль более острую, если бы пронзил его сердце этим клинком.

Артанис могла бы сказать: а я предупреждала! Но она молчала. В странном, тяжком молчании сидели они с Олорином в окружении её братьев и друзей, и в ушах Олорина звучали слова, некогда произнесённые им: "однажды на наши плечи ляжет тяжкая ноша..."

Потом был суд на Феанором; он отказался принести извинения за клевету на брата и угрозы; и по решению Валар велено ему было удалиться из Тириона во дворец Форменоссэ. Он был изгнан.

Артанис не любила Феанора; но изгнанию его рада не была.

— Тьма растёт и злорадствует над нашими бедами, — сказала она, сжимая в кулаки тонкие красивые руки. В ней было много мудрости и силы. Её познания были широки. Она метко стреляла из лука, владела мечом не хуже братьев, бегала быстрее и плавала лучше всех. Но были вражеские происки, перед которыми эти силы оказывались бессильны.

И всё же не благословенная, радостная тишина, но что-то похожее на затишье легло на Эльдамар и Валинор. И Артанис успокоилась тоже; она вновь бродила в полях, обдумывая уроки Йаванны, и Олорин по-прежнему искал с нею встреч. Тихими стали их беседы. Всё чаще Артанис спрашивала у Олорина то об одном, то о другом — и слушала его; её мысль работала в эти мгновения; она сидела, чуть хмурясь, сплетая пальцы; Олорин едва мог вынести обращённый к нему пытливый взор.

И был день, последний день, когда у подножия Таниквэтиль Алатариэль в праздничном платье и с цветами в распущенных волосах смеялась и пела, и плясала, как в прежние дни, когда Олорин впервые повстречал её.

То был день Великого праздника сбора плодов. Последний день, когда над миром сияли Древа Валар. Тогда они погибли, и наступила тьма.

* * *

Мелькор — виновник, преступник, коварный лжец, вечный источник несчастья, — скрылся и исчез, уводя за собою чудовище, поглотившее жизнь Древ, унося с собою украденные Сильмарили, окроплённые кровью убитого им короля Финвэ. Олорин был подле Ниэнны, что оплакивала погибшие Древа, творения Йаванны. Больше ей уже не создать ничего подобного; последний цветок и последний плод Древ стали по воле Валар светилами, какие ныне в Средиземье зовутся луною и солнцем.

Но тогда мир был погружён в мрачную, безжалостную тьму; и во тьме, в кровавых отблесках факелов, в Тирионе случилось ещё одно несчастье.

Олорин прибыл в Тирион, где подле родных должна была быть Артанис. Странно опустелым нашёл он город; и странно тих был знакомый дом Финарфина.

В пустой и гулкой зале, в лёгких отблесках светильников, одиноко сидела Эарвен; она поднялась навстречу гостю, прямая и гордая; но рука её, сжимавшая подлокотник кресла, заметно дрожала.

— Олорин, ты был другом моей дочери. Не ищи её — здесь её нет. Она ушла. Все они ушли за Феанором в Средиземье.

Олорин стоял перед нею в горестном молчании. Не лучшим, видимо, учеником Ниэнны был он, если не мог найти слов для утешения!

В конце концов он лишь повторил, как эхо:

— За Феанором?

— Безумие и безрассудство Феанора воспламенили их, — глухо произнесла Эарвен, — но многие считают, что королём нолдор в Средиземье должен стать Финголфин. Мой муж и дети — среди них.

Тихо вздыхал за окном ветер, поленья трещали в очаге; отблески красноватого света играли на бледном лице Эарвен, на её льняных волосах, и в каждой складке тёмно-синего платья пряталось горе. Горе это было двойным: разлука с теми, кто любила она, и сознание того, что они ступили на неверный путь.

— Артанис знала, что ты спросишь о её судьбе. Она просила передать тебе — она желает, чтоб ты без грусти вспоминал о ней.

...Многое в Средиземье иначе, чем в Валиноре. Но много, много скорби — такой же отчаянной, какова была скорбь в светлых очах Эарвен, — видел здесь Олорин; много, без сомнения, увидит и впредь.

* * *

Старик шёл по берегу моря; оно шумело и пело вечную свою песню. Кричали чайки, и их белые крылья были розовыми в сиянии закатных лучей. И казалось — вдалеке мелькает шлем Ульмо с пышным султаном из пены морской.

Где-то на другом берегу, в Благословенных землях, печальная Ниэнна прислушивается к шёпоту волн. Ульмо обо всём поведает ей — и о верном Олорине тоже. Впрочем, вечно юный майа Олорин давно исчез — он исчезал понемногу с той минуты, как Валинор впервые погрузился во тьму. Потом силою Валар тьма рассеялась — но тень осталась на сердце у каждого. И у Олорина тоже.

Ещё черней и глубже стала эта тень с того мгновения, когда он не нашёл Артанис в Тирионе. Она ушла; и когда грозное предупреждение Намо остановило её отца и многих из его родичей и подданных — Артанис продолжила идти, хоть путь и лежал через кровавые битвы и смертоносные льды.

И тогда майа Олорин с тяжёлым сердцем пришёл к своей наставнице Ниэнне — и принял странное утешение из её рук.

— Ведь тогда, Олорин, ещё не было поздно… ты мог пойти за ней.

— Разве я мог бы отговорить её?..

— Нет. Ты мог уйти с нею.

Тень серебристой вуали падала на склонённое лицо Ниэнны. У неё было много трудов в последнее время; и сейчас могущественная валиэ казалась похожей на утомлённую девушку из эльфийского народа. Величественный дух, она могла принять любую форму, любой вид; её тело было не более чем одеянием, приличным и привычным; но какими беззащитно хрупкими казались её плечи, как устало лежали на коленях тонкие-тонкие руки!

Олорин глядел на неё с изумлением. Он понял, что валиэ Ниэнна простила бы его уход с мятежными нолдор, простила бы — как сейчас Ниэнна-женщина прощала ему то, что он остался. Тяжек и горек был выбор между любовью и совестью, долгом одним — и долгом другим; и много сердец скорбело теперь в Валиноре.

— Ты не мог уйти, Олорин — не теперь. Отныне и ты будешь со мною слушать шёпот вестей из-за Великого Моря. А потом…

До поры он не знал — что потом; он только знал, что понял теперь, всем сердцем понял печаль, с какой Ниэнна искала в волнах силуэт грозного Ульмо; понял и нежность, с какой лёгкие волны льнули к её ногам.

— Солёная вода — к солёной воде; и море, и слёзы — мы очень близки. Но у каждого из нас… свой собственный долг и служение собственное.

Всё было так, как сказала Ниэнна: Ульмо продолжил носить вести из Средиземья в Валинор; он говорил с нолдор голосами ручьев и рек, а порою являлся им и в собственном обличье. И Олорин тоже прислушивался к шёпоту волн, и в сердце своём носил отныне бушующее море.

Артанис исчезла; её путь терялся в относительном затишье Дориата. Она училась у майа Мелиан и вскоре вышла замуж за одного из родичей короля Элу Тингола. Мало слышно было о ней; гораздо более — о её братьях и их деяниях. Они бросили вызов и Мелькору, и Валар; они ушли в горделивой уверенности, что сумеют одолеть Врага без помощи могущественных покровителей. Они были обречены на гибель — но славная та гибель была!

Олорин помнил: Артанис всегда искала не славной смерти — славной жизни. Он помнил о ней всё; и хоть она была далеко — её голос, её мечты и устремления навеки остались с ним; и от того, что Артанис жила на свете, а он знал её и тосковал по ней — будто открылась ему новая тайна мира, прекрасного в своей печали. Но тоска была велика; и хоть Аман оставался Благословенной землей, светлой, чистой, чуждой увяданья и тленья, — но среди вечноцветущих садов и полей Олорин узнал в своей тоске такие муки, какие не измыслить было палачам, что выполняли свою чёрную работу в подземельях Ангбанда.

Шли дни. В далёком Средиземье возводили крепости и города; их жгли, разрушали, возводили снова; пробудились к жизни люди, пробудились — и встретились с эльдар, и руки их переплелись в сгущающейся тьме. Много великих, прекрасных и горестных событий произошло в Средиземье, и наконец в Валинор явился Эарендил, великий мореход, в жилах которого текла кровь и людей, и эльфов; он явился с просьбой о помощи, какую прежде отвергали гордые нолдор — и Валар откликнулись на зов, и была Война Гнева, и Мелькора изгнали за Края Мира, в Великую Пустоту. Отныне он обретался там, за окнами сумеречного дворца Ниэнны.

А на остров Тол-Эрессеа вернулись почти все уцелевшие в битвах и раздорах нолдор, прощённые за свой мятеж. Артанис же осталась в Средиземье — вернуться на остров, а не в родной дом, она не пожелала.

— Ведь Артанис, как и все эльдар из дома Финарфина, не принимала участия в братоубийстве в Альквалондэ, не жгла корабли — за что ей просить прощения и нести кару? Она горда и осталась там, где свободна и могущественна, — грохотал в волнах голос Ульмо, и слышалось в шуме морской стихии одобрение и даже восхищение.

— Жаль Эарвен и Финарфина, — вздохнула Ниэнна в ответ.

"А меня тебе не жаль, валиэ?" — подумал Олорин.

— Мир уже отравлен Врагом, и беглые прислужники его опасны для народов Средиземья, Олорин, — произнесла Ниэнна, и странно звучали эти слова из её уст — не слишком утешительно, — и потому Валар решили послать на помощь тем, кто живёт там, помощников и защитников, равных по силе падшим майа. Поразмысли, Олорин, пожелаешь ли ты стать одним из посланцев Валар в Средиземье.

...И вот он шёл по берегу моря, на другой его стороне, поседевший, побелевший, как земля зимой. По совету Валар пять майа, пять волшебников, как прозвали их в Средиземье, приняли облик седовласых стариков; ведь в тех местах, где многие народы подвержены неумолимому влиянию Времени, символом мудрости нередко становится убелённая сединами старость. И лучше прислушиваются люди к советам стариков; а именно людям предстояло стать хозяевами Средиземья, полного красы и печали.

* * *

Дороги Средиземья! Тяжёлые переходы, долгий-долгий путь... Здесь люди и гномы стали звать Олорина Гэндальфом; а эльфы дали ему прозвище Митрандир, что на всеобщем языке значит — Серый Странник.

И вот дороги привели его в Эрегион, королевство эльфов, где правил Келебримбор, потомок Феанора. Эльфы встретили Митрандира радушно; ему указали дом, где жила ныне прекрасная Артанис со своим мужем Келеборном. Только теперь Артанис звали Галадриэль.

К светлому дому вела тропинка через дубовую рощу. Стояла осень; кроны деревьев стали тёмно-золотыми, и яркие солнечные лучи освещали их своим сиянием — бледное, слабое подобие красы Лауреллина. Как в насмешку над таким сравнением, резные дубовые листья облетали под дыханием лёгкого, ещё тёплого ветерка, и сухо шуршали под ногами. С тихим щелчком падали с деревьев жёлуди, ударялись о землю и теряли шляпки.

До слуха Митрандира донёсся переливчатый детский смех.

На поляне у самого красивого раскидистого дуба танцевала маленькая девочка — сияющая дочь эльдар с серебристыми кудрями и серебристым смехом. Высокий эльф, с такими же светлыми волосами, наклонился к ней и подхватил её на руки. И его большие, сильные руки — руки бывалого воина — трогательно-бережно держали миниатюрную дочь. Девочка прильнула к плечу отца, и он поцеловал её в лоб — так ласково-привычно, как любящие родители целуют любимых детей.

А на скамье, что опоясывала прекрасный дуб, сидела она — та, что нынче звалась Галадриэлью, в чьих золотых кудрях ещё сиял отблеск Лауреллина. Она была так же юна и прекрасна, как прежде; и Митрандиру показалось, что она совсем не переменилась.

Но подле эльфов, никогда не видевших света Амана, её красота казалась особенно чарующей и лучезарной; и не было здесь равных ей.

Увидев Митрандира, Галадриэль поднялась со скамьи; обернулся и высокий эльф — Келеборн, без сомнения. Они учтиво приветствовали гостя; Галадриэль внимательно взглянула на него — пронзительным, острым стал её взор, взор воительницы, — и вдруг тихо спросила:

— Олорин?

Он кивнул, склонил седую голову, и встретил её полный печали взгляд; в строгом молчании слышилось лишь, как шелестит лёгкий ветер в ветвях. Опадали листья. Крупный жёлудь сорвался с ветки, упал на полянку — чуть-чуть не по носу Митрандиру, будто старый дуб решил подшутить над ним — и смех девочки разбил торжественность минуты. Митрандир рассмеялся прежде, чем Келеборн успел договорить слова внушения для чересчур смешливой дочери.

— Идём, Келебриан, — сказал он, — твоей маме нужно поговорить с другом и посланцем великих.

И Келеборн двинулся с нею по дорожке к дому, но затем остановился и обернулся: у него на руках вертелась Келебриан — она с беспечной улыбкой послала им воздушный поцелуй. Галадриэль, едва заметно улыбнувшись, коснулась губ кончиками пальцев. Глубокая, страстная нежность светилась в её взоре, пока она смотрела им вслед; и нежность сменилась горькой печалью, когда она обернулась к Митрандиру и жестом пригласила его сесть на скамью.

Сердце её не молчало больше; её сердце говорило и пело для мужчины, что ушёл сейчас с дочерью на руках; и, сердце, познавшее любовь, горестной жалостью полнилось для того, кого она давным-давно оставила наедине с одной лишь памятью о ней.

Митрандир уселся на скамью; Галадриэль опустилась рядом, привычным движением собрав со скамьи что-то странное — в её руках оказался букетик поздних роз, перевязанный золотистой лентой, два человечка из желудей в плащах из дубовых листьев.

И Митрандир заговорил; он рассказывал о её родных, обо всех родичах и знакомых, кто помнил о ней и кого она никогда не забывала. Он рассказал и о том, для чего был прислан в Средиземье, и о своих товарищах по служению и борьбе. Он говорил и говорил, речь его текла, и он опасался тишины и молчания.

Сильно и глубоко она переменилась — это видел он теперь ясно, с каждой минутой всё ясней. Всё, что было в ней прежде лишь обещанием — исполнилось теперь; первая амазонка Эльдамара стала грозной воительницей, смелой и сильной; лицо ученицы Йаванны и Мелиан озарялось светом мудрости и глубоких познаний; твёрдая воля и острый ум читались в её глазах. И... её сердце больше не молчало. Она стала ещё прекрасней, чем прежде: бутон раскрылся, превратившись в великолепный цветок. Но в её руках жёлтые розы роняли лепестки, и в Галадриэли чувствовалась усталость и печаль. Тяжким грузом легли ей на плечи годы изгнания, потери и утраты; и Средиземье, о котором она мечтала в дни сияющей юности, среди вечноцветущей красоты Благословенных земель, тяготило её своим увяданием.

— Я тоскую в Средиземье, — прошептала Галадриэль в ответ на невысказанный вопрос, — листья здесь опадают, цветы увядают, и сердце моё томится, ибо жива еще в нем память о не умирающих деревьях и травах нашего дома.

Она задумчиво перебирала лежавший у неё на коленях пёстрый осенний сор, собранный её дочерью; с дуба облетали листья, и один из них упал Митрандиру на плечо.

— А Элессар смягчил бы твою печаль? — спросил он, склоняя седую голову.

— Элессар? — переспросила Галадриэль. — Кто знает, где теперь камень Эарендила... и Энердил, создатель его, покинул мир.

Энердил был одним из лучших мастеров тайного города Гондолина, где правил двоюродный брат Галадриэль — Тургон, сын Финголфина. Больше всего Энердил любил смотреть, как солнечные лучи просвечивают сквозь кроны деревьев; и у него зародилась мечта — создать драгоценный камень, в котором сиял бы солнечный свет, и который был бы зелен, как молодая листва. Свою мечту он исполнил: берилл Элессар не только напоминал залитый солнцем весенний лес, но и обладал чудесной силой: всякий, кто смотрел сквозь него, видел мир прекрасным и молодым; и руки, что держали этот камень, приносили исцеление от боли всему, к чему бы они не прикасались. Энердил подарил Элессар принцессе Идриль, дочери Тургона; она же передала его своему сыну Эарендилу, и долгое время при помощи этого камня в Серебристых гаванях, где жили они после разрушения Гондолина, царило благоденствие. Но Эарендил, взыскуя помощи Валар в борьбе с Мелькором, отправился на своём корабле в Благословенные земли — и с ним исчез из Средиземья чудесный камень.

— Кто знает, кто знает... — повторил Митрандир. Мелкие морщинки собрались лучиками у его глаз.

— Это так. Энердил давно покинул мир, и Эарендил тоже. Все они ушли за Море, как всё лучшее, что у нас было. Неужели Средиземье теперь должно увянуть и постепенно умереть?

Галадриэль подняла глаза — и что-то блеснуло в них: слёзы ли, надежда ли? И Митрандир понял: несмотря ни на что, она горячо любила эти умирающие, стареющие земли. Здесь она познала и великое горе, и великую радость, и прикипела сердцем к холмам и рекам, лесам и дорогам Средиземья; эти израненные земли так остро нуждались в заботливых и любящих руках, готовых трудиться на благо их без устали. И всё же Средиземью суждено было увядать.

— Такова его судьба, — отвечал Митрандир. — Но это не обязательно случится скоро, и если Элессар вернется, то многое можно изменить к лучшему. Пусть и ненадолго — пока не настанет Время Людей.

— Если... но как это может случиться?.. — произнесла Галадриэль, хмуря светлые брови. — Ведь Валар теперь недосягаемы для нас, и их не трогают заботы Средиземья. На всех живущих здесь лежит тень.

Тяжко было Митрандиру слышать от неё такие слова, полные неизбывной горечи — но он знал, что скоро развеет её печаль.

— Это неправда, — воскликнул он, выпрямляясь, — взор Валар не затуманен, а сердца не зачерствели. И в доказательство — вот, взгляни! — и он поднял ладонь, на которой лежал Элессар, и радостное изумление в лице Галадриэли было ему наградой.

— Я принес это тебе от Йаванны, — сказал Митрандир. — Эарендил вручил ей этот камень, а она велела передать его тебе, зная, что ты распорядишься им наилучшим образом. Он сделает землю, на которой ты будешь жить, чудеснейшим местом Средиземья... — и он протянул ей камень, который она благоговейно приняла из его рук.

— Но я не навсегда вручаю его тебе, Галадриэль, — и новые, серьёзные и строгие ноты послышались в голосе Митрандира: прежде он никогда не говорил с нею так, — однажды придёт время, и ты передашь его. Прежде чем ты устанешь от Средиземья и покинешь его... — он не обратил внимания на её взгляд, говоривший, что не в её это воле, решение её неизменно, — прежде придёт тот, кому этот камень предназначен. И тем же именем нарекут его: Элессар⁽¹⁾.

— Благодарю тебя, Олорин, — произнесла Галадриэль, тоже выпрямив спину и подняв гордую голову, — благодарю тебя. Надеюсь, что я смогу оставаться достойной хранительницей этого дара...

"Как и твоей дружбы..." — подумала она, но вслух не сказала ничего, лишь взор её стал вновь печален.

— О нет, — покачал головой Митрандир и вдруг светло улыбнулся, — вспоминай меня без грусти, ненаглядная моя Галадриэль! Не печалься хоть обо мне. Всё так, как до́лжно. Всё так.

С этими словами он оставил её и ушёл по усыпанной дубовыми листьями дорожке, и золотые блики осеннего солнца ложились на его серый плащ. Галадриэль задумчиво смотрела вслед старому другу юности, казавшейся теперь такой далёкой. Юность ушла; а друг вернулся, и будет ещё возвращаться впредь — за помощью и советом, за отдыхом и исцелением.

Долгий, долгий путь домой предстоял им обоим; и у каждого из них путь был свой. Ей — в золотой Лориэн, что её трудами станет обителью света, средоточием эльфийских чудес; ему — через все дороги Средиземья, леса и горы, поля и луга, селения и пустыни. И обоим — сквозь огонь войны. Горечь утрат, дорогой ценою купленная мудрость, тяжесть прожитых на земле веков не оставят на прекрасном облике Галадриэль заметного следа; а на овеянном всеми ветрами лице Гэндальфа ещё глубже прорежутся морщины, ещё сильнее побелеет его голова, и почётная ноша надавит на плечи, пригибая к земле. Но эта земля станет ему дорога, так дорога, что и словами не опишешь; и ради этой земли и всех, кто живёт на ней, рискнёт он ходить по краю в огненном краю. А однажды — возьмёт в руки меч и поднимет его на врага; мог ли предположить это Олорин, майа из свиты Ниэнны-утешительницы! Многое, многое дано будет ему совершить. И тогда, когда придёт время последних битв с Врагом, Митрандир и впрямь станет чувствовать себя стариком, таким, как старики из рода людского: усталым и смиренным в своей усталости, готовым покинуть горячо любимую землю — пусть только цветёт, увядает и вновь цветёт, из века в век.

* * *

В Валиноре всё не так, совсем не так, как в Средиземье; нежней и прекрасней краски заката, и в шуме волн морских, что льнут к белым пескам побережья Амана, отчётливей слышен голос Ульмо. И смягчается здесь его громовой глас.

Вечерело. Лёгкий ветерок развевал сумеречно-синюю вуаль валиэ Ниэнны; прикрыв глаза, она вслушивалась в ласковый шёпот волн и вспоминала, как недавно Ульмо поведал ей прекрасную повесть. То была повесть о том, как свершились судьбы Средиземья, как был повержен Враг, а на престол в Белом Городе взошёл достойный потомок королей и наследник их славы, тот, кто заслужил право принять то же имя, что было некогда дано чудесному камню Эарендила. Но она знала, что повесть ещё не окончена.

И вот Ниэнна обернулась.

По берегу моря к ней шёл высокий и крепкий старик в белых одеждах; и с каждым шагом всё меньше и меньше он походил на старика — озаривший его лицо тихий свет смягчал черты. За руки его держались две маленькие фигурки, два живых существа из смертных народов Средиземья. С изумлением и благоговением следили они, как преображается облик их старого знакомца, и вдруг он рассмеялся негромким смешком, какого не звучало ещё на побережье Амана.

Нет, Олорин не вернулся к ней с лёгким сердцем. Там, в блистательном Тирионе, вошла в дом детства и юности прекрасная Галадриэль; там нашла она среди родных свою утраченную было дочь, там будет ждать мужа. Нет, Олорин вернулся не с лёгким сердцем — сердце его было полно любовью и горестью, надеждой и печалью; свой долг он исполнил.

Ниэнна откинула вуаль и сделала шаг навстречу тем, кого привёл к ней Олорин. Ульмо напевал свою песню в волнах; скрывалась в небе ладья Ариэн, и ярче становилось сияние звезды Эарендила.

1) История берилла Элессара и диалог Митрандира и Галадриэль с небольшими изменениями взяты отсюда: http://www.kulichki.com/tolkien/cabinet/neokskaz/elessar.html .

Вернуться к тексту