По ком звонит колокол (гет)

От каждого сделанного шага вздымалось облачко белой пыли. Пыль садилась на ботинки, лицо, одежду. Она издавала нестерпимый, непривычный запах, от которого все чесалось внутри. Впереди, прямо на дороге, была тень — даже не тень, лужица темноты, случайно уроненная кем-то на добела раскаленный песок. Старик замер, потер красные воспаленные глаза. Вокруг все было раскалено до предела, его мутило от сухой жесткой жары, от бесконечного песка, от моря, которое тянулось рядом, плескало волнами, но несло не прохладу или покой, а только мучительную смерть. Старик по привычке достал дозиметр, включил, ткнул им в сторону воды; тот тут же противно запищал. Нужно было ускоряться. Нахождение тут без экипировки могло стоить ему очень дорого. Но защитные костюмы старик не любил и почти никогда не надевал, полагался на интуицию и ноги.

Пейзаж был бесконечно однообразным. С одной стороны до самого горизонта, тянулось безграничное море. С другой стороны был песок. Старику иногда казалось, что он заблудился, провалился в червоточину и теперь шел под белесым небом чуждого мира. Но это все еще была Зона, просто такое ее сердце, куда раньше он не заходил. Знал о ней только с пересказов других сталкеров, которые то ли тоже слышали про эти места, то ли сами сюда забредали в поисках хабара.

Мир здесь действительно был странным, чуждым, пугающим. Некоторое время назад старик проходил мимо заброшенного рыбацкого поселка. С тех пор поселений больше не попадалось, зато постоянно встречались скелеты гигантских рыб, остовы лодок, лачуги с обвалившейся крышей и дырами в стенах. Вот теперь на глаза попался ржавый силуэт грузовика. Привлеченный привычной картинкой, старик медленно двинулся вперед — и замер, вспомнив, почему остановился. Тень! Черная тень на песке была, а предмета, способного ее отбросить, не было.

Не выпуская тень из поля зрения, старик полез в карман за гайками. Карман оказался пуст. Тогда старик осторожно снял рюкзак, нащупал — отводить глаза от темного пятна на песке он все еще не решался — оставшиеся гайки, неприкосновенный запас на дорогу назад, вытащил их. Мелькнула мысль, что ведь надо будет как-то возвращаться — но старик отогнал ее. Он подумает об этом потом. Если выпадет шанс об этом подумать. Зачем сейчас переживать из-за того, чего, возможно, не будет?

Старик бросил первую гайку — четко в черную лужицу. Тень отреагировала молниеносно. Темнота отделилась от песка, изогнулась, выкрутилась ужом, сцапала добычу, схлопнулась. Старик кинул вторую гайку чуть правее — не нравился ему там песок, слишком рыхлый, словно было им что-то присыпано. И точно: через секунду тонкая пыль взвилась, узкая воронка утащила добычу. Старик кинул третью гайку левее от тени — гайка приземлилась на песок, взвился тонкий дымок. Дорога была свободна.

Каждый новый шаг давался все сложнее. Страшно было представить, как он выглядит со стороны — но кто бы ту на него смотрел? Старик то и дело облизывал потрескавшиеся губы сухим языком. Страшно хотелось пить. На самом дне фляги еще плескался коньяк, но старик берег его — как последнюю надежду от жажды, как мнимое лекарство от безумия.

Последним предметом, который попался ему на глаза, стал брошенный чайник. Ни время, ни соль, ни песок, ни ветер не тронули его. Медный бок весело блестел на солнце. Скорее всего, это была очередная ловушка, но старику хотелось думать, что это просто забытый аксессуар привычного мира, что этот чайник, возвращаясь с добычей, оставил тут какой-нибудь удачливый сталкер как напоминание другим о реальной жизни, как якорь в пустыне безумия.

Один чайник — и больше ничего, только бесконечный песок и бескрайнее море. И когда старик уже готов был поверить, что сошел с ума, что заблудился, что пустыня поглотила его, дорога внезапно пошла резко вверх — а потом за гребнем дюны открылась долина.

И старик понял, что дошел.

Она была не золотой — скорее медной, красноватой, гладкой, раскачивающейся над волнами, будто умела летать или ходить по воде или плавать поверх волн. В ней не было ничего разочаровывающего, но и ничего очаровывающего, внушающего надежду. Старик прищурил воспаленные от песка и яркого света глаза и все смотрел, смотрел, смотрел, словно отведи он взгляд — наваждение исчезнет. А Золотая Рыбка превратится в мираж, в плод разыгравшегося воображения, признак безумия.

Не отводя глаз, старик опустился на песок.

Если подойти ближе, она спросит:

— Зачем пожаловал, старче?

Если верить сталкерам, голос у нее будет нежным и певучим, как мамина колыбельная, как любовная песня, как первое слово ребенка.

Но когда она спросит, надо будет дать ответ. Ждать она не станет, а упустить свой шанс, преодолев столько преград, нельзя.

Старик потер воспаленные глаза и постарался подумать. Зачем-то же он шел сюда? Что-то же хотел спросить? Он напряг память. Та рвалась в руках, словно сгнившая от времени рыбацкая сеть.

Всплывали в памяти какие-то образы, которым он не мог подобрать слов. Будто море в бурю выбрасывало на берег какие-то куски прошлой жизни. Случайной волной вынесло его невесту, самую красивую девочку во всей рыбацкой деревне, старое, чуть треснутое корыто, в котором его юная жена купала сначала сына-первенца, а потом и дочек-хохотушек, серый от времени и шагов порог, на котором они со старухой коротали время, глядя на бескрайнее море, когда разъехались выросшие дети, а старик уже не мог работать так, как прежде.

Калейдоскоп картинок не останавливался ни на секунду. Мозг ничего не мог уловить, только какие-то обрывки, сполохи, ошметки мыслей. Ничего, ничего от прошлого не осталось. Одна усталость, обида, бесконечные рыла, рыла… Злой сосед, из зависти испортивший ему лодку, подлый напарник, укравший улов, мелочный лавочник, в плохие дни не дававший в долг даже хлеба для детей… Расплатиться за все, душу из гадов вынуть, пусть дряни пожрут, как он жрал!

Всю жизнь жил у моря, но видел ли он море? Каждый день добывал хлеб насущный, но был ли он сыт? Ходил каждый день, чтобы наловить рыбы. Но где она, его Рыба? Где то, за чем следовало ходить в море? Где его мальчик, свидетель его побед и падений, лучший ученик, который перерастет учителя, наследник, которому можно будет оставить лодку и невод и парочку рыбацких секретов в придачу?

Ничего не осталось!

Жарило солнце, перед глазами плавали красные пятна, на волнах, маня, колыхалась Золотая Рыбка.

Опять вспоминалась старуха, лачуга, корыто, прежние дни, хорошие и плохие. Но мысли терялись, разбегались, меркли, усталый мозг ни на чем не мог остановиться. А надо, надо было замереть, сориентироваться, придумать, собраться с мыслями. Нужно было сказать что-то важное, то, за чем он сюда шел. У него же был план? Были же мысли? Всплывали какие-то обрывки: «новое корыто», «вольная царица», «владычица морская», но это было все не то, не то… Старик это понимал — даже не умом, всей душой своею. Нужно было искать другое, важное…

… Почему же ничего не осталось кроме этих его слов: «Счастье для всех даром, и пусть никто не уйдет обиженным»?