Когда-то руку протянув... (джен)

Бим, дрожа, сжался в комок на холодном железном полу фургона. Он не понимал, но чувствовал, что те, кто посадил его в этот фургон, не сделают ничего хорошего.

— Мне страшно, — проскулила Лохматка, из ее глаз закапали крупные слезы, — мне очень-очень страшно.

Бим подполз к ней и легонько толкнул носом. У него не оставалось сил утешать, но и оставить ее совсем одну во власти страха тоже не годилось.

Он не знал, сколько они так лежали, носом к носу, измученные и отчаявшиеся. Бим как-то ухитрился задремать, и это были благословенные мгновения отдыха. Неожиданно жуткий железный звук вырвал его из блаженного состояния помутнения. Он скосил глаза на открывающуюся дверь, ожидая увидеть тех, кто бросил его в этот фургон. Но на него смотрели большие глаза ребенка. Рядом появилась еще одна лохматая голова. Совсем щенки, намного меньше больших людей.

— Подсади, — сказал один человеческий щенок. Второй исчез с глаз, и Бим даже голову приподнял, когда маленький человек запрыгнул, словно взлетел, в фургон. Мгновение, и вот уже разомкнуты узы, и Бим на руках у маленького человека, а Лохматка — у другого.

— Где вас носило-то до ночи? — заворчал дед Михей, завидев две перемазанные землей и травяным соком мордуленции. — И кто это с вами?

Он сидел на завалинке у дома, чинил старый радиоприемник. Но при виде смущенных мальчишек отложил работу и уставился на что-то, спервоначалу показавшееся ему двумя комками грязи.

— Прости, деда, — робко сказал старший, Васятка, — их споймали эти… которые бродяжных собак ловят. Ну, мы и спасли.

Два комка грязи с опаской приблизились. Михей молча смотрел на две пары измученных глаз, заполненных почти человеческой тоской и отчаянием.

— Деда, им очень плохо, — умоляюще проговорил Мишка, — дедуленька, миленький, неужто мы так и бросим их?

Михей присмотрелся внимательно к более крупному псу. Да нет, быть такого не могло! Но…

— Бим! — окликнул он, от изумления широко распахнув глаза.

Пес слабо гавкнул и подошел к нему, обессиленно рухнув у самых ног.

Сгустилась ночь. Но впервые она принесла не горькие думы и застарелую боль.

Сын и невестка Михея погибли почти год тому назад, разбились на машине. Узнав о трагедии, нелюдимый старик отправился обивать пороги, чтобы забрать из детского дома своих внуков, Василия и Михаила. Много пришлось ему пройти, бюрократы-чиновники только морды гордые строили да отсылали за новыми бумажками. Но повезло Михею. Помог ему старый друг фронтовой, Иван, который журналистом работал. Дал ход делу, напечатав в газете статью о том, как не дают деду воспитывать внуков, в детдом заперли детей, хотя есть родной человек. И закрутились ржавые шестеренки бюрократической машины, забеспокоились те, кто старика гонял от двери к двери. Вначале позволили увидеться с внуками, а потом Михей оформил опеку над ними и забрал к себе. Какое-то время даже жил у Ивана, подружился с его псом. И увидев знакомые глаза, сначала не поверил самому себе.

«Бимка, Бимушка! Умник такой!»

Дети тем временем занесли спасенных в квартиру, положили в ванну. Михей торопливо отыскал два старых, ветхих от времени полотенца. Потом вместе с внуками долго мыл собак хозяйственным мылом. Когда корка грязи сошла, стало ясно, что перед ним действительно Иванов пес, только худой, измученный, с подраненой лапой.

Как умел, обработал Михей раны бедняги. Дети накормили его и маленькую кудлатую собачонку, его подружку. Свои лакомые кусочки совали в собачьи голодные рты, наполнили миски свежей чистой водой.

Успокоившийся Бим уснул под боком у маленького человека. Под утро, лишь хлопнула дверь, он поднял одно ухо, но тут же снова уснул, слишком измотанный и измученный событиями последних дней. Он спал и спал, и видел во сне хозяина, родного, любимого. Вместе они бежали по цветущему лугу, хозяин смеялся, а Бим заливисто повизгивал от великого собачьего счастья.

— Бимка, Бимушка!

Хозяин обнимал его, теребил, гладил. И Бим спросонья понять не мог, сон ли то или явь. Но слезы текли по щекам хозяина, и Бим слизывал их.

— Мальцы мои его спасли, — говорил большой человек, узнавший Бима, — сидел, горемычный, в шарашке ловчей. Он и эта вот блоха лохматая.

Бим взвизгивал, плача от счастья, облизывая щеки Ивану.

— Мальцы твои герои! — прошептал Иван, гладя, теребя старого верного друга, целуя в нос. — Как есть герои!

Он сел на табурет и прижал к себе Бима, который лизал и лизал лицо ему, слезы слизывал, горечь слизывал, слизывал все, что разделило их.

А потом Иван ушел, взяв с собой Бима, но скоро вернулся, неся конфеты вкусные в кульке да пирожных целую коробку. А потом они пили чай, и ребята смеялись, играя с еще слабым, но бесконечно счастливым Бимом.

— Как ты узнал-то его? — спросил Иван, подливая себе чаю.

— По глазам узнал, — ответил Михей, — позвал, он и откликнулся. Умник такой!