Там, где мальвы цветут (гет)

Дома Дуняши и Настюши стояли друг напротив друга. Над забором Дуняшиной избы качались щекастые подсолнухи, у Настюшиной калитки тянулись к небу светло-розовые мальвы. В селе девчушек знали как подружек не разлей вода. Родились они в один год, вместе росли, баловались, делились тайнами. Бывало, конечно, ссорились — куда без этого. То у одной бусы краше, то у другой лента ярче. Но всегда вскорости мирились и снова, взявшись за руки, с хохотом бегали по улицам.

Одно дело — девчушки, другое дело — девушки на выданье.

Один сказ — про бусы да ленты, другой — про статного молодого парня.

На Арсения Лосева заглядывались все, даже замужние женщины, из-за чего порой едва не случались драки. Но разозленных супругов удерживала пара обстоятельств: во-первых, сам Арсений ни разу непочтительности к чужим женам не проявлял, а во-вторых, семья его была из самых зажиточных, и отец его власть имел не только в родном селе, но и во всей округе.

Понятно, что женихом Арсений слыл завидным. Его привечали во многих семьях, где дочери уже годились в невесты. Сколько девушек потеряли из-за него покой! И уж конечно, никто не подсчитал бы, сколько лепестков у ромашек было оборвано и сколько свечей сожжено в попытках нагадать с ним счастье.

Сам же Арсений все чаще прохаживался по улице, где жили Дуняша и Настюша. То невзначай забредал туда с приятелями, то зачем-то делал крюк по пути то в лавку, то на почту. Только никто не мог разобрать, в какую сторону он чаще поглядывал — туда, где звонким золотом сияли подсолнухи, или туда, где гудели над мальвами хлопотливые пчелы. И верно — как решить, какая из девушек лучше. Дуняша, чернобровая, синеглазая, с косой до пояса, отличалась яркой, притягивающей взгляд красотой. Настюша была не столько ярка, сколько мила, и к тому же слыла умелой рукодельницей. И никто не знал, к которой из них тянет Арсения. Может, он и сам еще этого не понял.

Все решилось само летним днем, когда обе подружки пошли за ягодами в лес. Вернулась одна Дуняша. Заплаканная, в измазанном грязью сарафане, она вбежала в село, крича, что Настюша провалилась в болото.

На выручку бросились все. Кто схватил багор, кто метлу — что нашлось под рукой. Но когда прибежали, спасать уже оказалось некого. Ряска почти полностью сомкнулась коварным зеленым ковром над затаившейся трясиной, только в паре мест еще проглядывала бурая вода, будто нечто глумливое и злое подсматривало из глубины за охваченными горем людьми. В стороне лежало Настюшино лукошко да торчала из воды длинная палка, которую Дуняша пыталась протянуть подруге. Вытащить тело никакими баграми не смогли: здешнее болото с добычей не расставалось.

Будто темное облако заволокло дом, обсаженный мальвами. Отец Настюши разом постарел лет на десять, Аннушка, ее мать, спала с лица. Она не смыкала глаз ночами и долго бродила по опушке, как потерянная, то и дело вглядываясь в глубину леса, точно ждала: вдруг дочь однажды появится оттуда. То, что тело утопленницы так и не нашли, вселяло в нее какую-то безумную, отчаянную надежду. Наконец Кутыриха, знахарка, приготовила для нее отвар, велела пить по вечерам, когда с наступлением темноты тоска особенно придавливала сердце.

Зелье помогло: в первый же вечер Аннушке удалось, наконец, заснуть. Только сон оказался недобрый и тревожный.

Привиделось Аннушке, будто увидела она из окна свою кровинушку, стоящую возле калитки. Выбежала из дома как была, простоволосая, подбежала к Настюше.

— Родимая! Хоть так тебя увижу! Что ты?..

А Настюша не отвечает ничего. Стоит, вся белая, как снег, лицо мрачное, печальное. И не сводит она глаз с Дуняшиного дома.

Аннушка протянула было руку к дочери, но Настюша так и не замечала ее. Стояла, не сводя тяжелого взгляда с дома напротив. А потом вдруг исчезла.

Аннушка никому о своем сне не сказала. Зелье продолжала пить, и вроде бы ей полегчало. Хотя дочь, смотрящую на дом напротив, видела она с тех пор в своем забытьи не раз.

* * *

А Арсений что? А Арсений больше на той улице не появлялся. Долго мрачный ходил, как тень, даже напивался несколько раз до беспамятства, чего раньше за ним не водилось. Видно, милее ему оказались хрупкие мальвы, чем пышный подсолнух.

Но и он в конце концов отошел. А на следующий год зашелестел по избам слух, что к Лосевым в дом сваха захаживала.

Тогда и столкнулась Аннушка на улице с Дуняшей, раскрасневшейся и взволнованной.

— Ты что это, Дуняша, сама не своя? — спросила она. — Случилось что?

— Ой, тетя Нюра! — Дуняша всплеснула руками. — Говорят, от Лосевых к нам на смотрины прийти хотят! Что мне делать-то?

Аннушка невесело улыбнулась.

— А что с тобой не так? Вон ты какая красавица.

Дуняша отмахнулась.

— А как велят при них за прялку сесть? У меня всегда нить неровной выходит, не то что у Настюши! Вот у кого все спорилось!

У Аннушки будто что-то сдавило под горлом. Она мотнула головой, точно сбрасывая невидимую тяжесть, навалившуюся неведомо откуда.

— Так ты пальцы послюни, нить ровнее станет.

— Да у меня, теть Нюр, от страху во рту пересохнет! Как тогда быть? Зачем, скажут, нам такая неумеха?!

Аннушка мгновение помолчала, а потом подняла на Дуняшу глаза.

— Был у Настеньки один секрет, — промолвила она. — Я к тебе вечерком подойду, дам кое-что.

— Ой, тетя Нюра, спасибо! — выпалила Дуняша и побежала к своему дому. А Аннушка повернулась и зашагала к околице.

* * *

В первый раз ступила она в лесную чащу после гибели Настюши. До того лишь по опушке ходила, не решаясь войти под тень древесных крон и уж тем более — приблизиться к болоту. А теперь именно туда она и пошла.

Пронзительно-яркую зелень трясины испещряли красные брызги: клюква росла так густо, что ее видно было издалека, точно россыпь искр. Аннушка подошла, протянула руку — и замерла на мгновение. Показалось, будто не ягоды, а капли крови вокруг. Но она пересилила себя. Набрала несколько горстей, засыпала в подол и, не оглядываясь на болото, побрела обратно в село.

Ягоды, как и обещала, она принесла вечером к соседскому дому.

— Вот, бери, — сказала она, протягивая Дуняше плошку, наполненную клюквой. — Это и есть Настюшин секрет. Как во рту станет сухо — съешь ягодку-другую. От кислого сразу слюна появится. И пряди себе дальше.

— Спасибо, теть Нюр! — просияла Дуняша. — Век твою доброту помнить буду!

* * *

Сваты явились на следующее же утро. Приехали на упряжке, чин по чину. Вошли в избу. На улице сразу засуетилась любопытная детвора, да и те, кто постарше, оставили свои дела и оживленно переговаривались. Аннушка стояла у окна, глядя на дом напротив.

Вскорости дверь распахнулась. Вместо сватов выскочила за ворота Дуняшина мать, помчалась по улице, во весь голос зовя Кутыриху. Та явилась, но сделать уже ничего не могла. По селу колючим вихрем пронеслась весть: Дуняша во время смотрин подавилась клюквой и умерла за считанные минуты.

Аннушка сидела у себя в избе, не принимая участия в общей суете.

«Вот, значит, что стряслось с моей кровинушкой, — говорила она сама себе. — Не сама она в трясину забрела. Дунька ее ради Арсения в топь толкнула. Иначе ни за что бы доченька моя ей такого не сделала».

Той ночью снова увидала она Настюшу, стоявшую на улице. Снова выбежала к ней. На этот раз доченька ее на дом напротив не оглядывалась. Посмотрела, наконец, на мать, улыбнулась. И пошла по улице, только не к лесу, а туда, где раскинулся цветущий луг, который она когда-то так любила.