Он не узнает (джен)

Всего лишь три слова.

Люблю тебя, папочка.

Три слова, которые сын никогда мне не скажет.

Потому что попросту не узнает обо мне.

Я вынужден скрываться в тени. Прятать свою любовь под десятью замками и прятаться сам, чтобы никакие волдеморты не отыскали в моем разуме даже намек, что я к кому-то привязан.

Что есть тот, кто дорог мне. Больше жизни.

Он никогда не узнает, чего мне стоило унизить его на первом уроке зельеварения, тем самым отвратив его от этого предмета. И от меня.

Он не узнает, кто спас его от падения с метлы. Он смотрит волком и считает меня злодеем номер один. В чем-то он прав.

Он не узнает, почему я вышел из себя из-за его безрассудного полета на автомобиле. Он считает меня самодуром. А еще ― что я хочу от него избавиться.

Он недалек от истины.

Он не знает, что будь моя воля ― я бы от него избавился. Запер бы в самом глубоком бункере на краю земли. Куда не доберутся никакие дамблдоры, мнящие, что могут вершить судьбы и бросать детей в пекло к маньякам.

Он не узнает, что я чуть не сошел с ума, увидев его рядом с этим псом шелудивым... И второй раз ― рядом с оборотнем. Кажется, я все-таки свихнулся, когда ринулся к нему, заслоняя от смертельной опасности. Но иначе не мог.

Он не узнает, кто подговорил одного очень свободного эльфа подсунуть нужный учебник Лонгботтому. И что жабросли никто не крал. Я сам отдал их, приказав молчать.

Он не узнает, что я тоже был одним из них... под маской. И уже прощался с жизнью, когда еще чуть-чуть ― и вмешался бы, чтобы его спасти.

Он не узнает, сколько раз я строил козни мерзкой Амбридж за то, что она посмела сделать ему больно. Как я магией заставлял ее безудержно чихать и кашлять при всех. Сколько раз хотел ее удушить... но не сделал этого.

Потому что слаб. Потому что все еще надеялся увидеть в его глазах что-то большее, чем презрение. В Азкабане меня бы и этого лишили.

Он не узнает ни о серебряной лани, ни о секрете, который Лили вынуждена была унести в могилу, ни о моем извечном «всегда».

Он никогда не узнает, что я думаю о нем день и ночь. Что живу его жизнью, радуюсь и горюю вместе с ним. Что в приступах меланхолии ― да, они у меня бывают! ― я хочу подойти его и обнять. Сказать, что он самый лучший для меня. Что я им восхищаюсь. Что у него все хорошо.

Что у нас все хорошо.

Он не узнает, что я никогда его не предам. Что скорее умру или убью сам, чем позволю его убить.

Он не узнает.

Потому что не одобряет месть. Он ― не я. Мы никогда бы не подружились, будучи ровесниками. И уж точно не нашли бы общий язык, будучи отцом и сыном.

Это я так себя успокаиваю.

Уговариваю, что ничего бы не вышло. Что пора перестать надеяться. Глупо это. Очень глупо.

И готовлюсь к смерти. К возможной.

Чтобы он жил.

Об этом он тоже никогда не узнает.

* * *

Но когда она ― смерть ― приходит, вот так внезапно, я вдруг изменяю себе.

Я хочу, чтобы он узнал.

Чтобы все узнал. Все до мелочей.

Ведь через несколько минут меня не станет. И он никогда не узнает, что у него был отец. Живой и настоящий.

Другой.

Был.

Не просто на словах.

Он зажимает рану, из которой хлещет темная, почти черная кровь. Умоляет меня потерпеть и... жить.

Упорный какой.

Весь в мать.

Не в отца.

Отец слишком быстро сдался.

Чего мне стоило найти способ сказать ему правду? Чтобы он мог тайком приходить, говорить по душам.

Говорить... с ужасом подземелий. С мрачной летучей мышью. С ненавидящим его профессором.

Кого я обманываю.

Мои мысли. Это все, что у меня осталось.

Слабое доказательство тех трех слов.

Люблю тебя, сын.

Слезы катятся по щекам, холодя и одновременно обжигая кожу.

― Собери... ― хриплю я, теряя силы и надеясь, что он поймет. Услышит. Заберет с собой единственное, что я могу ему дать.

Подруга сына, эта Грейнджер, что-то возится с пробирками. Быстрее, можно ведь поторопиться!

― Потерпите немного... сейчас, сейчас. ― Он успокаивающе шепчет, разрывая мою душу на части. Мой сын. Рядом. Он меня больше не ненавидит.

Потому что я умираю.

Единственная причина. Ведь я за всю жизнь не сказал ему ни одного доброго слова, играя идиотскую роль.

― У тебя... глаза матери, ― с натугой выдавливаю я, глядя в последний раз в его добрые глаза.

― Профессор Снейп... пожалуйста... ― Родной голос срывается. А потом он ― мой сын ― обнимает меня. Позволяет мне почти лечь на него и все зажимает эту проклятую рану, будто это поможет.

Я проваливаюсь во тьму, густую и вязкую.

А потом просыпаюсь. Резко и болезненно.

Свет заливает белоснежную комнату. Только не говорите, что я в раю!

Все тело болит. Горит. Кажется, я попал... в какое-то другое место.

Но что это? Точнее, кто? В кресле напротив.

Никак, померещилось. Не могли же мы... оба?

Теоретически ― могли.

Шевелюсь, издаю дурацкий шипящий звук, из-за чего сын подскакивает в кресле, будто в нем сработала пружина.

― Вы... ― он бросается ко мне. Беспорядочно возит руками по одеялу. ― Вы...

Он не находит слов. Никогда не находил. Самое время съязвить о его скудном словарном запасе, верно?

Один взгляд в его невозможно зеленые глаза и...

Он все знает.

Он смотрел в омуте памяти фильм о моем неудачном отцовстве.

Он думал, я умираю. Я тоже так думал.

Но что-то пошло не так.

И теперь он все знает.

А я все еще живой.

Что будем делать?

― Люблю тебя, папочка, ― вдруг шепчет он, уткнувшись в мою грудь и замерев. Слушает, как мое сердце делает нездоровый кульбит, а потом выбивает частую барабанную дробь: та-та-та-та...

Безостановочно.

Теперь и умереть не страшно.

Но... я буду жить. Вопреки всем диагнозам и самой смерти. Потому что есть ради кого.

И потому что эти три слова вернули меня к жизни.

Всего лишь три слова.