На Калиновом мосту (джен)

Все лето Шкида бузила.

Трудовых повинностей у ребят было немного. В отличие от многих колоний, где воспитанники занимались огородом, домашним хозяйством и работали в мастерских, шкидцев не нагружали ничем, кроме самообслуживания. Большинство и с этим не справлялось: бывшие беспризорники таскали с кухни еду, выносили со складов все, что не приколочено, плевались из окна в прохожих, ложились спать, не раздеваясь и не застилая постелей, уходили в город, не отпрашиваясь, правда, всегда возвращались. В Шкиде им была полная лафа — кормёжка, ночлег и покой.

Поэтому начало нового учебного года с относительным воодушевлением встретили только ученики третьего и четвертого отделений. Эти ребята все же хотели учиться. Младшие классы в большинстве своем еле умели читать и писать, а вот период бузы пришелся им по душе.

Но завшколой уже первого сентября дал понять, что прежней жизни не будет. Едва дождавшись, пока ученики расселись по партам, он вышел к доске (кто-то успел накарябать на ней мелом свое мнение о халдеях и халдеевых матушках). Завшколой сделал знак остальным преподавателям, и они тоже выстроились в ряд перед учительским столом, спиной к злополучной доске. Завшколой сделал шаг вперёд:

— Ребята! Прежде всего, требую тишины! Наша школа, наконец, укомплектована и учениками, и воспитателями...

— Халдеями, — крикнул кто-то с задней парты. Заведующий довольствовался тем, что строго посмотрел поверх очков:

— Вначале вам представлюсь я, Виктор Николаевич Сорокин.

— Викниксор, — негромко заметил Цыган. Завшколой пока что и это спустил на тормозах.

— ...директор школы волшебства и профессор прикладной магии.

— Профессор чего? — переспросил Японец. Он был из тех немногих воспитанников, кто страстно стремился к знаниям, и потому слушал внимательно. А завшколой продолжал:

— Элла Андреевна Люмберг, преподаватель трансфигурации!

— Тригонометрии? — уточнил Японец. Викниксор поднял вверх указку:

— Трансфигурации, Еонин! Слушать надо внимательно!

— Эланлюм, — пробормотал Цыган, глядя, как белокурая немка выходит вперёд. Он тоже перестал что-либо понимать.

— Александр Николаевич Попов, преподаватель зельеварения!

— Что он несёт? — взвыл Японец. Шкидцы смолкли и слушали, открыв рот. Даже самые отъявленные бузотеры понимали, что происходит что-то не то. Цыган сократил нового преподавателя до Алникпопа, но это никого не развеселило. В полной тишине Викниксор представил ученикам Косталмеда, наставника по защите от темной магии. Шкидцы переглядывались, и у всех в глазах читался вопрос: совсем ли спятил заведующий или его ещё можно вылечить.

Викниксор убедился, что учащиеся не намерены шуметь, и удовлетворённо кивнул.

— Ну что же, ребята, сейчас вы узнаете, чем мы будем... Кто испачкал доску?

Никто не признавался. Завшколой сам начал стирать с доски неприличное слово, повернувшись к шкидцам спиной. И тут Цыган совершил непростительную ошибку — желая разрядить обстановку, запустил в затылок заведующему комок жеваной бумаги размером с небольшую гранату.

Викниксор обернулся.

— Кто это сделал? — спросил он сурово.

Воспитанники не ответили, ибо Цыган предусмотрительно показал задним рядам кулак и прошипел: "Молчать, сволочи".

— Кто это сделал? — повторил Викниксор.

Сволочи молчали.

— Ну что же, — глаза Викниксора за стеклами сверкнули. Он направил указку на Цыгана и воскликнул:

— Громоносцев! Вингардиум левиоса!

И на глазах изумлённых шкидцев Цыган, вереща и суча ногами, воспарил над партой.

— Виктор... ик... Николаич! — вопил он. — Простите, Виктор Николаич!

— То-то! — сказал Викниксор и опустил указку. По прочерченной в воздухе линии хлопнулся на парту и Цыган. Он охал и ощупывал бока. Шкидцы молча вылупились на Викниксора.

— Вопросы есть? — сказал завшколой.

— А вы нас научите? — брякнул Янкель. На него зашипели, но Викниксор просиял.

— Конечно, — сказал он, протирая очки. — Мы долго собирали сюда ребят, имеющих способности к магии, под видом колонии для беспризорников. Вы ведь наверняка замечали за собой разные необычные вещи? Вы все хоть раз в жизни неосознанно творили волшебство?

Шкидцы переглядывались, пожимая плечами. Лёнька Пантелеев вспомнил вслух, что в одиночку добрался из Ярославля до Петрограда по стране, разоренной гражданской войной, и это, конечно, было чудом, но никак не волшебством.

— Я подушку поджёг у бабки, — сказал вдруг Мамочка. — То есть она сама загорелась, без спичек.

— Пирокинез! — одобрительно кивнул Викниксор.

— У меня все время двери хлопают сами, — пробасил Купец.

— А у меня волосы отрастают сразу, — сообразил вечно лохматый Янкель. Викниксор и на это благосклонно кивнул:

— Всё это, ребята, проявления магии. Мы ведь не случайно собрали вас сюда, мы долго искали по семьям, спецприемникам и распределителям тех, кто нам нужен. И теперь у меня два условия: все, что происходит в школе, остаётся в пределах школы! За дверями не болтать, или неприятности будут прежде всего у вас. Ведь обычные люди не любят и боятся магов. А ещё вы должны слушаться беспрекословно, как в армии, и даже ещё строже! Колдовство — сложное и опасное занятие! Например...

Он направил указку на доску и тихо, так, что услышал только сидевший на первой парте Янкель, шепнул:

— Авада кедавра!

Со стены на пол замертво хлопнулся крупный рыжий таракан.

* * *

— Ну что, Черных, подписывать будем или валяться?

Янкель глядел в потолок. Валялся он не ради куража, а потому что сил не было вовсе. Последний приступ кровавого кашля заставил его сползти со стула. Следователь не разозлился. Они тут все знали, что Янкель скоро умрет, и сам Янкель знал. Тут и шарлатан Палваныч, халдей, преподававший в Шкиде предсказание будущего, не ошибся бы с прогнозом. Хуже он чувствовал себя только в детстве, когда провалялся дома неделю с крупозным воспалением лёгких. Тогда его бросало из жара в холод, сейчас просто бил озноб. С лихорадкой бы он справился, а с одышкой — нет.

Смешно! Как смешно — лучший маг четвертого отделения не может наколдовать себе несколько лишних глотков воздуха!

Никто бы из них сейчас не мог. Даже сам Викниксор. Отошёл от дел, покорно принял разгон Шкиды. Смирился с тем, что его методы назвали устаревшими, антисоветскими, какими-то там ещё... Все было хорошо первые несколько лет! А потом в Шкиду начали принимать обычных ребят. Простецов, как их называли, не волшебников. Так решили в губисполкоме, и Викниксор, как ни надрывался, так и не объяснил, почему это плохое решение. Новые ученики и так-то любовью к познаниям не блистали и не могли высидеть десять уроков в день. А на уроках магии они ещё и ничего не понимали. Викниксор оббивал пороги губисполкома, но сделать ничего не мог. Говорят, некоторые большевики сами были из магов и приняли решение сотрудничать с новой властью, вместе строить новое общество. Ну а как иначе? Уйти в скит, как старообрядцы, или вообще в другое измерение, как Китеж-град? И забыли о том, что они маги, помнили только, что партийные работники.

Новые шкидцы, что понятно, магии обучиться не могли. Старые бузили и психовали. Кто-то ушел, планируя изучать науку колдовства самостоятельно, а пока что рассчитывая затеряться среди обычных людей, получить профессию, быть как все...

У Викниксора опускались руки. До революции потомственные маги из аристократических семей создавали свои закрытые школы. Колдуны из крестьян обучали своих потомков сами. В закрытых школах их видеть не хотели — родовитые волшебники презирали Александра III за немагическое происхождение, но его точку зрения на "кухаркиных детей" разделяли вполне. После революции появилась надежда создать народные школы волшебства: пусть все дети земли русской смогут жить счастливо, друг другу не мешая! Пусть строят город-сад, одни с помощью могучей техники, другие — чародейными силами!

И вот эти надежды разваливались на глазах. На все жалобы и возмущения Викниксора следовал ответ — ах, товарищ, так вы не можете детей обучать? Тогда чем вы занимаетесь в своей школе? Не шарлатанством ли?

И Викниксор сдался. Его донимали с двух сторон: с одной — шкидцы, желающие бузить, а не заниматься, с другой — начальство. Нескольких понимающих людей из управления города убрали. Шкида превратилась в обычную школу с обычными проблемами: отсутствием опытных педагогов, недостаточным финансированием, учениками, не умевшими нормально читать, но имевшими опыт воровства, а то и хуже... Не бросил заведующий школу только ради нескольких старых шкидцев, из-за которых все и затевалось.

Кто-то возмущался, но тех смирили быстро. Без палочки много ли навозмущаешься? Вон, Жорка Еонин, Японец. Тоже был один из лучших учеников, а потом глупейшая детская болезнь, скарлатина — и фью-ить! Нет Японца. Без палочки ты никто.

Ах, палочка, ах, какая у Янкеля была палочка! Из калиновой ветки, внутри крошка гранитная, от Алатыря-камня. Может, и врали про Алатырь... А может, обиделись крупицы заветного камня на мага, что так легко предал их и трусливо сдал свою палочку.

— Черных! — голос следователя, вроде и негромкий, вроде и звучащий из неведомой дали, все равно лупил по вискам, словно молотом. — Давай, подписывай. Подписывай, что свою антисоветчину ты читал вслух в присутствии...

Рядом с лицом Янкеля остановились сапоги. Хромовые, начищенные. Дорогие, наверное, сапоги. Это сколько всего можно было купить дочке Танюшке... Эх, Гришка, упрекнул себя Янкель. А сколько б ты ей купил, если б не выпивал? И не надо оправдываться, что жизнь такая. Она у всех такая, но не все пьют. И стишки свои не все разбрасывают, что любой кляузник прочитать может. И ладно, хрен бы с ним, с Янкелем, но Лёньку тогда тоже упекут за агитацию: знал и не донёс.

— Давай, Черных, хватит тянуть резину. Тут уже всё есть: клеветнические частушки я зачитывал в обществе Пантелеева А. И. и Мамовича... э-э-э... Ка Ка.

— Он Константинович, — прохрипел Янкель. Был уверен, что его голос не слышен уже никому, кроме него самого, но следователь разобрал.

— Тут сокращённо, — буркнули с высоты. — Давай, подписывай и в больничку отправишься.

Больничка... Вспомнилась шкидская больничка, где лечили всё. Возмущались и ругались, но сломанные кости — на вокзале подрались с беспризорниками, подрались в обычную человеческую силу, нельзя же было Викниксора подставлять — срастались за день, синяки исчезали за полдня, высокая температура становилась обычной за несколько минут. Хотя знахарка и качала головой, и предупреждала: ребята, следите за здоровьем, не запускайте, время трудное, голодовки ваши и тяжёлый труд в детстве нельзя вылечить только колдовством!

Кто же в пятнадцать лет за здоровьем следит? И как Викниксор ни старался, ни выбивал для учеников нормальный паёк, Шкида находилась в постреволюционной стране, где голодал каждый третий. Видно, поэтому Янкель и получил свой туберкулёз...

Некоторые ребята ушли туда, в магический мир. Костя-Химик, пыльниковский друг — на Алтай уехал и там исчез. Только Сашка Пыльников знал, что все хорошо у Химика, но к людям он возвращаться не хочет. Живёт в общине среди колдунов. Остальные выбрали остаться среди людей, в новом обществе, новом и для магов. Ассимилироваться. Стать нормальными. Простецами.

И стали... Почти своими, почти обычными. Да только и за теми, у кого отродясь магии не было, чуть что, приезжал черный воронок, а уж бывших магов точно взяли на карандаш!

Но не это было худшим. Самую страшную угрозу первым почуял Дзе. Ведь в Шкиде он был лучшим по предсказаниям, хоть у Палваныча и не ходил в любимчиках. Дзе ещё в конце двадцатых начал видеть сны. Помрачнел он тогда, с лица спал. На редких встречах отмалчивался, и только однажды признался: ему снилась собственная смерть, смерть от голода. Янкель с друзьями посмеивались, не верили: Поволжье — да, было дело, но Ленинград? Кто такое допустит?

— Поволжье впереди, — отвечал Дзе. — А ещё дальше — тень.

И ведь не соврал. К середине тридцатых тень чувствовали все. Она шла с запада.

То было удивительно, потому что магический мир повсюду старался от простецов отмежеваться. Ещё в бытность Шкиды настоящей волшебной школой приезжали к ним гости из Европы, таким способом, для которого границы не нужны — мгновенно перемещались. Много чего рассказывали зарубежные гости, правда, в основном Викниксору. Ещё их болтовню мог оценить Японец с его способностями к языкам. А Купец сразу свалил подальше, бурча под нос, что зачем она, эта магия, если с ее помощью нельзя сделать самые простые практичные вещи: знать все предметы, не тратя времени на обучение...

Потом в темной спальне Жорка Еонин, блестя глазами, рассказывал чудесные истории. Про великого хитреца Рене, что, не имея к магии способностей, смог изучить рецепты зелий и пробился в доверие к французским королям. Про Сэмунда Премудрого, который смог самого черта обмануть. Или про Крабата, что всю жизнь служил простецам, а обучался чернокнижию на старой мельнице у коварного Мастера. Желал Мастер почестей и титулов при дворе у тогдашнего короля, но и там ничего не добился, и в искусстве волшебства собственному ученику проиграл. И унес тогда дьявол Мастера в ад на двести лет, а узник поклялся, что выйдет оттуда и родится сызнова на пагубу и смерть и для простецов, и для всего магического мира. Теперь как раз те двести лет к концу подошли, так что надо быть начеку. Ну а Крабат честно служил Августу Саксонскому, сколько раз спасал его от гибели, а в награду за верную службу что получил? Верно, получил великодушное ничего. Так что лучше всего для магов держаться подальше от простецов (иностранные гости говорили — маглов). Пусть их! Пусть гибнут в своих дурацких войнах, принимают свои дурацкие законы, делают свои жалкие изобретения. Да, какой-то прогресс у них есть. Но все равно, они — удобрение, они — почва, на которой растут настоящие маги, единственные достойные разумные существа на Земле.

Но это было давно...

Когда в тридцать третьем году появилась тень, это поняли все. Даже здоровяк Оффенбах, который никогда не блистал успехами в учебе. Он работал на заводе, мечтал стать военным, ел за троих, вкалывал за пятерых, казалось, забыл совсем про первые годы Шкиды, и вдруг при случайной встрече пустился в откровения:

— Не знаю я, чего происходит, ребя... Сны снятся каждую ночь. Войска ряд за рядом — хрен бы с ними. Фабрики, заводы, где день и ночь оружие производят — тоже. Самолёты, танки — плевать. Сами знаете, я вот с этими голыми руками на них пойду, — он потряс могучими кулаками, и ни у кого не возникло сомнения, что он пойдет. — Только вот вижу ещё. Над войсками плывет мрак, такой, что никто его не видит, а я вижу. Катится обратно чёрное солнце, а над ней фигуры без лица, вроде тех, что Пекло должны сторожить...

Пеклом называлась страшная тюрьма для отступников где-то на Новой земле в северных морях.

— Вот так, ребя, — шумно выдохнув, закончил Купец. — Мы-то пойдем, и я пойду... Только как теперь, а? Если силу нашу отобрали? Если палочек нет? Какой чародей без палочки? А против нас самая могущественная и страшная темная сила...

Купца вскоре не стало. Первый силач Шкиды погиб глупо и нелепо: по дороге к дому набросилась на него какая-то шпана, шкеты, которых он раньше легко раскидал бы одной левой. А уж если бы он оставался магом... Нападавших было слишком много, кто-то ударил Купца камнем по затылку, и этот удар оказался роковым. Потом, когда Янкеля уже арестовали, он думал — а не подослали ли эту толпу малолеток?

Ему самому тоже тогда снились странные и страшные сны. Видел он колонны военной техники на дорогах, самолёты с черными крестами в голубом небе, вооруженные полчища... И от одного взгляда на них становилось жутко, зря храбрился Купец! Такой силе и то непросто было дать отпор!

Но вместе с вражеской армией ползла ещё и Тень. Полупрозрачные безликие фигуры в черных балахонах плыли в воздухе, уродливые карлики-нибелунги пластались на земле. Перед глазами возникали неизвестные знаки, кажется, они назывались руны... И во сне Янкель чувствовал, что лишался сил и воли. Пытался кричать, но крик застревал в горле, а воздух уходил из лёгких. Жена не могла его добудиться, пару раз даже бегала к телефону в общем коридоре и звонила в скорую. Тогда сосед, тот самый ответственный квартиросъёмщик Мамович, и решил почему-то, что Янкель скоро на тот свет отъедет, а комната освободится. Почему он так решил, непонятно, но, выяснив, что ошибся, затаил злобу. Норовил вывести на разговор, начинал жаловаться на жизнь, а потом выжидательно смотрел — подхватит ли Янкель? Янкель был умнее, чем думал Мамович, и не собирался высказывать вслух ничего крамольного... Да нет, дурак он был. Все записи хранил в столе, а комнату не всегда запирал, все же в семье маленький ребёнок. Или же у Мамовича был запасной ключ. Нашел он и стихи, и частушки, и, радостный, побежал к следователю.

Лёнька старался выручить, а как же! Может, не слишком усердно. Лёнька вообще сильно изменился, из бесстрашного бродяги и бунтаря превратился в законопослушного осторожного человека. Даже выпивши — а выпить Лёнька любил, — следил за языком и руками. Мог ввязаться в пьяную драку, но чего не надо не писал, в отличие от балбеса Янкеля... Но сейчас друг Лёнька про осторожность забыл. Писал прошения, намекал при свидании, что отправил телеграмму Самому. Верилось в это с трудом. Но уже то, что Лёнька Янкеля не бросил, хотя мог загреметь за агитацию как соучастник, дорогого стоило.

Вот только про дар их бесценный Лёнька не хотел вспоминать. Как Цыган, как Дзе, как прочие бывшие шкидцы. Потому что маг без палочки, как человек без рук. Викниксор рассказывал, раньше чародеи могли больше. Только то была дикая магия. Так же, как в первобытные века дикари жрали сырое мясо и ходили на хищников с палками. Естественно, раз сейчас ни один нормальный человек на медведя без ружья не пойдет, то и ни один нормальный маг без палочки ничего не сделает. И единственный путь для Янкеля — вести себя, как обычный человек, признать вину, отбыть наказание, просить помилования тоже как обычный человек... Помилование уже не поможет. Не поможет ничто, ни ему, ни...

Янкель закрыл глаза. Все равно далеко вверху — потолок, рядом — сапоги хромовые да пол с облезающей краской. Его можно рассмотреть, если совсем голову вывернуть, а сил на это нет. Зато видения стали ярче. Это уже предсмертный бред? Или то, чему учил их шарлатан Палваныч?

Ведь Янкель сейчас между миром живых и царством мертвых, как говорилось в сказках, на Калиновом мосту... Там все чувства обострены, там видно былое и грядущее. Только свое — не видно...

— Вот паршивец, ты сперва подпиши, а потом подыхай, — зло прошипели сверху. Словно с огромной высоты, словно с неба...

Небо сплошь покрыто было самолётами. Они разрывали его спокойную синеву, вспарывали тишину гулом адских моторов. Танки ползли по земле, как огромные черепахи. И бежали солдатские ряды, ощетинившись штыками ружей. И высоко, даже выше самолётов, нависал панцирь неведомой страшной силы.

Это видел погибший Купец, об этом знал вечно мрачный Дзе, и Цыган наверняка догадывался — говорить не хотел ни с кем, сбежал в деревню куда-то. Теперь и Янкель даже не видел — чувствовал. Слышал взрывы и выстрелы, свист падающих бомб и треск огня, чуял жар, задыхался от дыма. И воздух не мог втянуть в себя, не от болезни, от черного страшного чародейства.

Значит, так будет. Видел ли это друг Лёнька? Видел ли Викниксор, который всё-таки на свободе?

— Чертов колдун, все вы из этой дурацкой школы такие, — донеслось откуда-то с неба. Будничным, раздраженный тоном. Янкель открыл глаза.

— Так ты знаешь?

— Чего? — голос стал ближе, видно, следователь наклониться изволил. И запоздало возмутился: — Ты мне не тычь!

— Про Шкиду, — выдохнул Янкель. В горле что-то булькнуло. Но не чувствовалось привычного мерзкого вкуса крови. — Про способности наши. Ты все знал?

— А? — окружающий мир окрашивался мазками. Серое пятно покачивалось сверху. Похоже, что — всё... Говорят, слух исчезает последним. Так и в "Ивиковых журавлях" говорилось, которых Янкель читал ещё в детстве, в Доме весёлых нищих. Там жизнь начиналась, а здесь — заканчивается.

— Чего там не знать, — вытянулась к потолку серая фигура. Сапоги зашагали прочь. — Знаем. Про колдунскую школу, про таких же, как ты. Все вы потенциальные предатели, вот!

— Все? Нас на весь Союз несколько тысяч... — нет, силы откуда-то взялись. Янкель мог говорить, а не хрипеть. То ли срок не подошёл, то ли внутренние силы, что наделили его чудесным даром, ненадолго вернули ему здоровье.

— Несколько тысяч предателей! — рявкнул голос сверху. — Классовых врагов!

Янкель падал в глухую жаркую тьму при каждом вдохе. И одновременно казалось ему, что под руки взяли его санитары, сильные, уверенные, легко подхватили и понесли... Куда? Рано ещё, рано! Ещё надо успеть предупредить...

— Подписал бы, пока не сдох.

— Впереди война. Война, понимаешь ты? Враг своих волшебников не уничтожил. Он отправит их на нас. Как... — в горле вновь заклокотало и голос сел, — как вы будете сражаться?

— Я как раз не буду!

— А что же ты будешь? — удивился Янкель.

Следователь тоже удивился:

— Пусть дураки воюют. Я нужнее тут. Вас охранять, классовых врагов!

Усмехнуться не получилось. Охранять врагов, ну как же. Отсидеться подальше от фронта. Ах ты сволочь, сволочь, ещё и Лёньку посадить хочешь... И ведь таких полно. И как? Как страна, в которой щепки рубят вместе с лесом, справится с угрозой, от которой нет рациональной защиты?

Взяли снова его за локти санитары в белом, потянули вверх. Стойте, мысленно взмолился Янкель, ещё немного, ещё договорить... Как же? Как же наши будут против черной враждебной магии? Не смогут ведь...

Эти двое в белом обернулись, как по команде. Янкель уже почти ничего не видел, но показалось ему, что у них были лица Купца и Японца... А издали кивнул Дзе.

Ты как же тут, ты же жив и здоров, князь грузинский, подумал Янкель, а призрачный санитар с лицом Японца шепнул отчётливо:

— Чего ты, Гришка? Ты вспомни, что Викниксор говорил. Ты вспомни, в чем сила. Она же не в палочках и не в волшебных школах. Смотри вперёд. Ты сам все увидишь!

И Янкель увидел.

Их были тысячи и тысячи. Кто-то был одет в современную одежду, кто-то в холщовые порты и рубахи, даже кольчуги на ком-то мелькнули. Они собрались всем миром, они стояли вместе: и те, кто ещё был, и кто уже ушел за грань. Как Китеж-град, отражавшийся в воде, но врагу невидимый. У них не было магических атрибутов. У них была Сила. В глазах, в сложенных в молитвенных жестах руках. В сердцах! У них была — Правда! И он видел, как, натыкаясь на незримую преграду, рассыпается Тень. Это будет страшная война, но война равных.

Следователь выругался нецензурно. Раньше Янкель фыркнул бы презрительно — салага. Ты не знаешь, как шкидцы ругаются. Сейчас чувствовал только досаду, что и уйти не дают спокойно.

Его пихнули ногой.

— Сдох, — буркнули сверху. — И подписать не успел.

Янкель покорно выслушал новый поток ругательств.

— Я подпишу, — сказал он неожиданно для себя почти ровным голосом. — Черт с тобой, давай свой протокол. Только дай карандаш. Перо мне сейчас не удержать.

Радостную суету он не увидел, скорее, почувствовал внутренним чутьем. Следователь быстро притащил и протокол, и карандаш, хоть это и не по форме было. Так торопился, так ликовал от возможности утопить свидетеля! Присел рядом, Янкель разглядел его лицо и в очередной раз удивился — ну обычный же человек, не скажешь, что гад гадский.

— Вот тут, — в пальцы Янкеля сунули карандаш. — В присутствии А. И. Пантелеева... Давай, подписывай, пока обратно помирать не начал!

Янкель сжал карандаш. Кедр! Древнее дерево, простецы и не знают, какая сила в нем! А графит это тоже не ерунда, это мощь земли и основа всего живого на ней. Так что же говорил Викниксор?

— А ты вспоминай, Гришка, — шепнул Японец, поддерживая Янкелю голову. — Ты вспоминай... Когда стоишь на Калиновом мосту, тебе для силы проводник не нужен. Все станет проводником! Так и Тень смогут побороть...

Так и есть. Янкель поднял карандаш несколько выше, чем требовалось для подписи. Рука, тяжёлая и горячая, но не от болезни, словно сама двигалась. Слыша, как сердце делает последний в его жизни удар, Янкель произнес два запретных слова. И ещё при первом звуке увидел, что глаза следователя застывают навсегда:

— Авада кедавра...