Уходя в небо (гет)

— Подойди сюда. Искупайся в моей милости, — молвила богиня, парящая над землей.

Златокожая, с рыжими как пламя, волосами, забранными в высокую прическу. Из одежды — лишь лиф, да набедренная повязка, да тяжелые костяные наплечники — больше украшение, чем настоящий доспех. И черные извивы рисунков по всему телу.

Как же она красива. Он любуется ее красотой, почти не скрывая свое восхищение — и богиня замечает его взгляд. Не гневается — ей привычно такое отношение мужчин.

Давным-давно привычно. Когда она не была богиней — лишь дочкой правящей семьи Великого Дома Индорил, юной девой, что лишь недавно вошла в возраст невест. Он помнит ее — гордой красавицей, гуляющей во внутреннем дворе поместья. Помнит и другой — раненной и торжествующей, залитой своей и чужой — человеческой кровью…

А теперь, спустя три с половиной тысячи лет, она парит над землей, живая богиня данмерского народа. Чествует героя, что служит ей нынче, убивая неугодных…

Шаг вперед, другой… И на последнем, приблизившись непозволительно, почти вплотную, он обнимает тонкий стан, прижимая к себе. Рядом дергаются Ее Руки, верные стражи — как же, крайняя непочтительность к божеству!

— Мой упрямый рыжий гуарчик, — едва слышно шепчет Неревар, почти касаясь губами острого золотого ушка, и чувствуя, как замирает женское тело в его руках, — ты по-прежнему красива, как заря.

Глупый комплимент — помнится, тогда, тысячи лет тому назад, она чуть не выцарапала ему глаза за эти слова.

Но Альмалексия подает знак, и ее охрана опускает оружие. В глазах живой богини — потрясение с неверием пополам:

— Ты… помнишь? — последняя надежда, почти отчаяние — и радость одновременно. — Но ты же — лишь Воплощение, не он… Или…

— Что именно я должен помнить, Айем? — едва слышно отвечает он. — Как после взятия нордами Морнхолда мы выбирались отсюда через канализацию, а Векх показывал дорогу? Или то, как на празднестве победы над северянами ты перепутала покои в двемерском городе и завалилась по ошибке к Ворину?

От его слов женщина то вздрагивает, то бледнеет. Неревар нарочно говорит о событиях, неизвестных почти никому из ныне живущих; мелких происшествиях, смущающих пустяках. Альмалексия ведь полагала, что перед ней новое воплощение ее мужа — без памяти о былом. Она заблуждалась, как и многие другие, и Неревар прежде с удовольствием подыгрывал чужим заблуждениям. Но не сейчас.

— Или я должен помнить, как вы трое убили меня, Айем? Как ты отрубила мне стопы и ладони? Впрочем, я пока что не намерен делиться этой нашей общей тайной со всем народом данмери…

Теперь она отстраняется — а на прекрасном лице ярость.

— Ты пришел ради мести?

«Да», — хочет сказать часть его разума. Потому что собственная мучительная смерть, агония от яда и ран — далеко не лучшее воспоминание прошлой жизни. Но предательство любимой и тех, кого считал он лучшими друзьями, страшней любой агонии стократ.

Такое не прощают.

Или…

«Жестокий удар, горькое предательство с вашей стороны. Но помня о нашей старой дружбе, я мог бы простить вас…»

Ворин Дагот готов был простить ему, Неревару, предательство и смерть, в обмен на раскаяние и клятву верности — а теперь…

«Готов ли я предложить ей то же самое? Готов ли сам простить предательство и свою смерть? Простить своей жене, женщине, которую я любил некогда и ныне люблю?

И примет ли она мое предложение мира?»

* * *

Ответ пришел позже. Когда в Заводном Городе, над трупом своего бывшего подельника, Альмалексия торжествующе говорила, как сейчас его убьет, а после объявит всем, что Сота Сил и Неревар Возрожденный лишили жизни друг друга.

И отражая первый удар Огня Надежды Истинным Пламенем, Неревар остро понимает: не примет. Его любимая жена жаждет лишь власти — единоличной. И даже тогда, в Первой Эре, ее раздражала сама необходимость — признавать над собою его власть.

И когда богиня Альмалексия, Матерь Морровинда, пропустив удар, оседает на металлический пол, Неревар, отбросив в сторону ее меч, садится рядом и снимает с нее маску Змееликой Королевы.

— Видят все аэдра и даэдра, я не желал сейчас убивать тебя, Айем, — говорит он, касаясь ее щеки. — Но ты слишком хорошо владеешь мечом, чтобы я сумел тебя остановить иначе…

— Не смей меня жалеть, — ее голос слабеет, на губах выступает кровь, но ярость в нем звучит по-прежнему.

— Зачем, Айем? — единственный самый важный вопрос. — Я любил тебя — и сейчас люблю. Зачем ты пошла против меня — тогда и ныне?

— Я тоже тебя любила, но… Помнишь, на нашей свадьбе ты отказался поклониться мне? — с трудом выговаривает она. — Простой наемник, охранник купеческих караванов, сын неизвестного отца не приветствовал меня, дочь правящей семьи Великого Дома, подобающим образом.

— Я был тогда хортатором. За мной шел народ велоти — и на меня смотрели главы всех Домов и племен.

— Ты поставил себя надо мной — хоть по рождению не имел на то права, — отвечает она через силу.

Неревар невольно сжимает кулак — до боли в ладони.

— Если бы не твоя… наша гордость… — они почти одновременно произносят эти слова.

И для Альмалексии они становятся последними.

Неревару остается лишь закрыть ей глаза.

— Из-за нашей проклятой гордости мы убили друг друга, Айем… — шепчет он, целуя ее в последний раз. — О, Азура, подари ей иную жизнь и позволь нам снова встретиться — чтобы исправить случившееся сегодня…