Мы тащим на себе мертвецов (гет)

“Мы тащим на себе мертвецов, пока сами не свалимся,

а дальше уж нас протащат немножко, пока не свалятся тоже,

и так далее, через невообразимые поколения.”

Джон Бэнвилл, Море

Солнце давно зашло, но вместо того, чтобы вернуться в свои комнаты в поместье эрла Эамона, Страж решила остаться со своей семьей в эльфинаже на ночь, и ее соседи устроили импровизированный праздник их спасения и ее возвращения. "Это очень по-эльфийски", размышляет Зевран, "смотреть в лицо прошлой трагедии и не позволять ей согнуть тебя. Построить повозку из трупа своего дома и нести кости в знак неповиновения."

Даже будучи здесь посторонним, Зевран замечает явные разрывы в группах, дыры и трещины от потерянных и украденных близких, но из дома Табрис, из дверных проемов и оконных рам доносятся радостные голоса, зовущие друг друга, руки прикасающиеся с благодарностью к лицам тех, кто все еще был там, и музыка поднимающаяся в ночное небо.

Большая часть группы Стража к закату вернулась в поместье, и только он, Алистер и Лелиана остались, чтобы насладиться вечеринкой со своим другом Стражем.

Он сидит в одиночестве на ящике у венадаля с бутылкой того, что можно было бы назвать вином, если быть милосердным, когда слышит ее приближение. Ее шаги давно запечатлелись в его памяти как знакомые и желанные. Она стучит по его бутылке своей, прежде чем запрыгнуть на ящик рядом с ним, и в течение нескольких долгих минут они молчат, журчание напитка в бутылке вторит гомону и нежным звукам лютни, разливающейся по кварталу.

Тишину нарушает Риона.

− Я не рассказывала тебе о свадьбе.

− Не рассказывала, − соглашается Зевран, − это правда.

− Хотя ты и рассказал мне о Ринне.

Он бросает взгляд на нее, на строгую линию ее веснушчатых загорелых плеч, на то, как напряжена ее челюсть, когда она запрокидывает голову, чтобы сделать глоток вина. Так редко можно увидеть ее не в выданных Стражами доспехах, что здесь, в простой юбке и блузке, которая так идеально облегает ее тело, очевидно — эти вещи принадлежали ей еще в прошлой жизни. Темные волосы распущены, не заплетены в привычную косу, и волнами спускаются по спине. Сейчас, одетая лишь в эту одежду, она кажется ему более обнаженной, чем когда на ней только пот и его поцелуи.

− Я вовсе не ждал ответной услуги, mi amora, − тихо говорит он, наблюдая краем глаза, как напрягаются ее плечи. − Мне конечно нравится игра: "Ты мне, я тебе", но твое прошлое принадлежит только тебе, и ты никому ничего не должна рассказывать. Даже мне.

“Возможно, мне вообще не стоит об этом знать”, думает он. Зевран не понимал, почему его так сильно задел ее отказ взять серьгу, пока не осознал, что его чувства к ней переросли пределы взаимного наслаждения. И он рванул из этого клубка запутанных чувств с такой же грацией и тонкостью, как Огрен после дюжины кружек пива. Выражение гнева и растерянности на ее лице, когда она позвала его обратно в палатку, а он грубо ответил, что ей стоит думать о другом, и ушел, до сих пор преследовало его даже неделю спустя. С тех пор они не прикасались друг к другу.

Они снова молчат, пока она не откидывается назад на ладонь опустевшей руки и не вздыхает.

− В большинстве эльфинажей браки договорные, − тихо начинает она, и Зевран прислоняется спиной к дереву, чтобы послушать, − когда семья может себе это позволить, по крайней мере. Довольно дорого убедить старейшину расстаться с членом общины — еще дороже, когда это кто-то полезный, вроде кузнеца или кожевника, − но если вы не можете остановиться на ком-то из своего эльфинажа или если нужна свежая кровь, это необходимо.

Ее отец всегда знал, что в Денериме ей никогда не найти пару.

− Я была нарушительницей спокойствия, − говорит она, − ни один мужчина не станет мириться с девушкой, которая бегает по улицам с бандой. И не важно, что банда защищала эльфинаж от чужаков, − и Зевран смеется; в его голосе слышна гордость. — Но я все равно должна была выйти замуж, поэтому мой отец написал хвалебное описание о своей дочери, как будто я была племенной кобылой, а не женщиной, чтобы рассказать старейшинам других эльфинажей о моем хорошем образовании, сильных руках и широких бедрах, "Идеальных, чтобы рожать жеребят", − усмехается она, − и ему удалось подцепить подмастерье кузнеца из Хайевера.

Риона делает большой глоток вина, и в тишине между вдохами Зевран тихо говорит:

− Ты не была счастлива.

Она делает расплывчатый жест бутылкой и мотает головой.

− Нет, но это было не так уж важно. Если бы он мне не понравился, никто не мог заставить меня хранить ему верность, а если бы он меня обидел, я бы оторвала ему руки. Так что я не была счастлива, но все еще... надеялась. Просто весь этот процесс меня утомлял.

Она объясняет, что у ее родителей тоже был брак по договоренности, но они были счастливы вместе. И то, что Адая Табрис была замужем, никогда не мешало ей доставлять неприятности. Она учила свою дочь драться и защищаться, держать голос громким, а клинок острым, так что поверить в то, что и ее собственный брак мог бы быть таким, было не так уж и сложно.

− Кроме того, пока ты не замужем, ты считаешься ребенком, а мне не терпелось получить право голоса на встречах с Хранителями, как взрослой.

Риона снова подносит бутылку ко рту, откидывает голову назад, чтобы сделать глоток, затем поворачивается на ящике, чтобы сесть поудобнее, локтями опираясь на бедра. Она еще не встретилась взглядом с Зевраном, глядя прямо перед собой на мерцающие огни вокруг них, но его это не беспокоит. Она не столько рассказывает ему, сколько сбрасывает с себя тяжесть этой истории. Это нужно ей не меньше, чем ему. Ей не нужно смотреть на него, чтобы знать, что он слушает.

− Я хотела добиться ослабления комендантского часа, права вооружаться для защиты, возможности отправлять детей-магов к долийцам вместо Круга...

− Походит на мечты.

− Планы, − чеканит Риона, смакуя слово во рту, брови сходятся на переносице, отражая вспышку ее разочарования. − Нам с Шианни надоело слоняться по ночам, показывая силу заблудшим шемленам и пьяным забулдыгам. Замужество позволило бы мне действовать за нас обеих. За всех нас. Я могла бы подкрепить слова весом, если бы могла говорить с общиной на равных и убедить их заставить людей услышать нас. Мне плевать на эту старую, глупую империю, нам никогда не вернуть Арлатан, но мы не должны жить под чьим-то каблуком, как сейчас.

Она стукает донышком бутылки о хлипкий ящик под ней, ее голос на мгновение звучит громко.

Идеализм, исходящий от его сурового, злого Стража, чье красивое лицо чаще было тронуто оскалом, чем улыбкой. Зевран видел это в ней и раньше, видел с того самого момента, когда она приказала ему остаться в лагере и попросила Винн исцелить раны, полученные им при попытке убить ее. Но видеть это здесь, где идеализм пустил корни в прахе несправедливости, было чем-то другим. Он легко представляет это: его возлюбленная, более мягкая и стройная, не прожившая месяцы в битвах и походах, менее израненная, чем сейчас, но не менее пылкая, стоит перед толпой своего народа и требует, чтобы они за себя постояли, и он улыбается. Будь она Антиванкой, он мог бы видеть ее королевой. Здесь это могло привести только к смерти.

С другой стороны, будь она родом из Антивы, то заказ на ее голову мог перехватить более умелый убийца. Такие перемены, о которых она мечтает, никогда не приходят без крови.

Риона мотает головой, прогоняя старые мысли, и снова подается вперед, бутылка болтается между ее пальцев и чертит линии по земле у их ног. Вино почти на исходе, а ее зеленые глаза ярко блестят в тени Венадаля.

− Его звали Неларос, − говорит она, резко возвращаясь к своей первоначальной истории.

Зеврану так же внезапно захотелось поцеловать ее, потому что она все еще помнит имя этого человека. Это не должно его удивлять, он видел, как она обменивается именами с каждым печальным человеком, будь то мужчина, женщина или ребенок, от Редклифа до Орзаммара, с каждым, кто, по ее мнению, нуждался в помощи того, кто готов выслушать. Но это все равно заставляет его ею восхищаться. Какое у нее сердце, вмещать столько людей, несмотря на всю ее злость.

Она рассказывает ему о том, что караван с будущим супругом для нее и супругой для ее кузена прибыл раньше, чем ожидалось, а старейшина перенес дату свадьбы. В тот день как раз приехал Страж-человек, который в итоге завербовал ее — Дункан. Она подозревает, что это как-то подстроил старейшина. Теперь ей уже не у кого спросить. Старейшину Валендриана отправили в Тевинтер, прежде чем они успели прибыть, чтобы остановить тевинтерцев.

− Помню, я подумала... на самом деле он не казался таким уж плохим. Может быть, немного мягкотелым, − коротко смеется Риона, − но это было только первое впечатление. И его волосы были так аккуратно завязаны сзади, что я подумала, что было бы неплохо, если бы мы могли заплетать их друг другу каждый день. Такой ритуал для пар.

Довольно часто во время секса Риона проводила пальцами по волосам Зеврана, поглаживая его голову или сжимая ее, чтобы направить его рот, а потом она всегда снова расчесывала их, ловко переплетая пряди, чтобы привести их в порядок. Такой ритуал для пар. Нечто нежное, щемящее колет в груди Зеврана, словно нож, но это не ревность и не страх, поэтому он отводит мысли в сторону, чтобы не думать об этом, пока она еще говорит.

Уголок рта Рионы кривится резко и кисло, когда она произносит:

− А потом сынок эрла привел с собой парочку своих дружков, чтобы поразвлечься в трущобах.

Теперь эта история ему знакома. Мужчины пришли в эльфинаж, как это всегда бывает в таких мирах, как её − очередная группа людей в длинной веренице, желающих поживиться за счет слабых. Они похотливо скалились, бросали оскорбительные шутки и распускали руки по отношению к женщинам, которые предпочли бы видеть их руки отрубленными, чем на своем теле, но не могли ничего поделать. Даже сейчас Зевран видит ненависть на лице Рионы, когда она говорит:

− Я послала их подальше. Такие людишки настолько привыкли к эльфам, которые не умеют говорить "нет", что не знают, как себя вести, когда кто-то всё же это делает. В половине случаев даже не нужно доставать оружие, они просто психуют и бегут домой дуться. Но этот парень... Он не собирался уходить, пока кто-нибудь не заставит его. Я это чувствовала. Ножа у меня не было, поэтому я приготовилась дать ему в челюсть, но Шианни меня опередила.

Риона взмахивает пустой бутылкой, обнажив зубы в подобии оскала, больше похожего на рычание, чем на улыбку.

− Она угостила сынка эрла бутылкой прямо по голове, разбила ее вдребезги о его шелковые тряпки!

Эта шумная, разъяренная молодая женщина, которую они встретили раньше, определенно выглядела как та, кто не задумываясь проломит мужчине череп за то, что он ее побеспокоит. Риона внешне не сильно на нее походила: темноволосая и смуглая, в то время как Шианни бледная и рыжеволосая, но их родство в характере чувствовалось несомненно. Зевран издает низкий свист восхищения, и Риона фыркает носом в знак согласия.

− Я тоже так думала. Я рассмеялась ему в лицо. Его друзья продолжали блеять, что он вернется, но я не поверила... Какой-то лоснящийся мальчишка-шем запачкал кровью свой камзол от удара ушастой сучки? Он просто отправится домой зализывать раны и делать вид, что его не побила крольчиха с быстрыми рефлексами. Он не вернется.

Но он вернулся. Короткое веселье Рионы испарилось, сменившись бесстрастной маской, а голос вновь стал ровным, когда она описывала, как мужчина и его друзья вышагивали на платформу посреди церемонии и хватали женщин из их группы. Преподобная мать просто стояла там, заламывая руки и бормоча, что они не могут так поступать, будто это когда-нибудь кого-то останавливало.

− Я попыталась ударить его первой, − говорит Риона. − Он лапал Шианни, смотрел на нее... Он хотел заставить ее поплатиться за то, что она его ударила, поэтому я попыталась привлечь его внимание, дать ей шанс убежать, но он вырубил меня и запер нас в комнате в своем поместье, пока он и его друзья не "подготовились" к нам.

Она выплевывает эти слова, словно ее рот разъедает кислота. Тот факт, что мужчина уже мертв, не утешает.

Пока она говорит, Зевран не знает, как эта история в итоге свяжется с тем, что она изначально рассказала ему о своей вербовке. "Я убила сына эрла в его собственной спальне," − сказала она тогда, и даже несмотря на то, насколько мало он ее тогда знал, он был удивлен, что она произнесла это с ядовитой яростью, а не с гордостью, и сделал свои выводы. Но теперь он вспоминает о том, как сердито и неловко взгляд ее кузины Шианни следил за движениями Алистера, когда они впервые подошли к собравшейся толпе эльфов, о том, как Риона расположилась между Шианни и остальной компанией, представляя их друг другу, о том, как Шианни держалась противоположной стороны комнаты, когда они все находились в доме Табрис, но всегда держала этого человека в поле зрения.

Она рассказывает ему о стражниках, которые пришли забрать женщин к сыну эрла, людях, которые знали, что он делает, и не собирались этому препятствовать − наоборот, помогали ему.

− Они убили одну из нас за то, что она плакала, − резко бросает Риона. − Ее звали Нола.

Для Рионы важны имена. Девушка испугалась, заплакала и была убита, а Риона ее помнит. Зевран запечатлевает это имя в своей собственной памяти.

Она осталась последней в комнате после того, как стражники уволокли всех остальных женщин, когда ее кузен Сорис появился как будто из ниоткуда и бросил ей меч.

Острые эльфийские зубы сверкают в свете свечей на окружающих их окнах, когда она снова обнажает губы. На этот раз это невозможно принять за улыбку.

− Это было быстрее, чем они заслужили.

Оружие им дал Дункан, объясняет она. Сорису и Неларосу. Пока ее кузен искал ее и других девушек, Неларос следил за другими стражниками, которые могли пройти мимо.

− Звучит храбро с их стороны, − говорит Зевран, и смешок Рионы короткий и безрадостный.

− Он мог просто... вернуться домой, − резко говорит она, наконец повернувшись к нему. − Ты понимаешь? Все видели, что произошло. Все знали, что сын эрла собирается сделать с нами. Если бы мы когда-нибудь вернулись в эльфинаж, все бы знали, что мы опозорены. Половина из нас уже отяжелела бы от шемленских детей к Сатиналии. Мы бы стали никчемными невестами, и к тому же он еще не стал частью общины. Он мог бы легко пожать плечами, вернуть моему отцу приданое и вернуться на корабле обратно в Хайевер.

Она перегибается через него и забирает у него бутылку вина, которую он игнорировал, опрокидывает ее и опустошает одним глотком. Когда она опускает бутылку, ее дыхание становится резким.

− Вместо этого он схватил меч, которым даже не умел пользоваться, и попытался нас спасти. Зная, что они собираются с нами сделать, что уже делают, он попытался поступить правильно. С ними никого не было, понимаешь? Мальчишки, с которыми я росла, старейшины, даже мой отец − их было только двое. И его тоже убили.

Она снова вдыхает, резко выдыхая.

− Стража зарубила его, как только мы с Сорисом добрались до него. Он был мертв, прежде чем я ворвалась в дверь, а в руке он сжимал обручальное кольцо, которое сделал для меня. И я могла бы его полюбить. Я могла бы полюбить мужчину с таким сердцем.

Пальцами, не обхватившими горлышко опустевшей бутылки, она крутит золотое кольцо на цепочке, висящей у нее на шее. Это не в ее привычке − трогать кольцо. Зевран вообще редко видит, чтобы она к нему прикасалась, разве что отодвигает, когда купается. Но теперь он понимает, что это единственное украшение, которое он когда-либо видел на ней. Все зачарованные безделушки, которые она собирает по дороге, она раздает всем в лагере, чтобы они сами выбрали то, что им нужнее, но ее руки всегда голы, а висящее на шее кольцо она никогда не меняет на что-то более полезное.

И все же, когда она отказалась от его серьги, он наорал на нее за то, что она подбирает всякие безделушки, но отказывается от того, что он предложил. Он даже не подумал.

Она снова смотрит на него, сжав челюсти и расправив плечи, что заставляет ее выглядеть одновременно дерзкой и неуверенной.

− Глупо, не правда ли? Любить остывший труп?

Зевран рассказал ей, как он плюнул в лицо своей мертвой возлюбленной, оставляя следы сапог в луже ее крови. Риона прикоснулась к его запачканным рукам и поблагодарила за то, что он ей рассказал, сказала, что это не его вина, и все же она боится быть глупой, веря в такую безнадежную любовь.

− Вовсе нет, amora, − честно говорит ей Зевран. − Я думаю, что это тоже было храбро.

Ответная улыбка Рионы слабая и короткая, но это самая искренняя улыбка, которую Зевран видел на ее лице с тех пор, как ее отец, спотыкаясь, вышел из клетки и назвал ее своей маленькой девочкой.

Они вдвоем с Сорисом пробились через замок, чтобы найти других женщин, продолжает она, шум и вереница тел привели на них волну за волной стражников, только чтобы умереть от ее одолженного меча, потому что никто не думал, что маленькая ушастая эльфийка в платье может быть настолько опасным противником, чтобы воспринимать ее всерьез. На мгновение, пока она описывает это, Риона звучит свирепо и гордо, спина прямая и напряженная, подбородок поднят.

В лагере, когда она тренировалась со Стэном и Алистером, кунари часто критиковал ее стойку, говорил, чтобы она двигалась правильно, что у нее есть все поле боя, и ей следует использовать пространство себе на пользу. Она всегда виновато улыбалась и говорила, что просто привыкла сражаться в тесных местах, а затем указывала, что ее стиль будет более полезен в узких туннелях Глубинных троп, и Стэн всегда недовольно ворчал, но признавал ее правоту, по крайней мере, до следующего занятия, где он снова пытался исправить ее стиль боя. Теперь Зевран мог видеть, как она превратилась из молодой девушки, обучающейся сражаться в глухих переулках и заброшенных складах вдали от человеческих глаз, в молодую женщину, прокладывающую себе путь по коридорам замка, используя знание тесных помещений, чтобы легко обманывать солдат вдвое больше ее, тренированных для битвы на открытых полях.

— Знаешь, что он попытался сделать, когда я наконец нашла их? — говорит Риона, ядовито, яростно, с выражением холодного гнева на лице. — Он попытался… заплатить мне. Я была покрыта кровью его солдат, а он был таким прогнившим трусом, что предложил мне деньги, чтобы я оставила подруг с ним, чтобы я не причинила ему вреда. Нола была мертва, Шианни плакала, а он на самом деле думал, что сможет… подкупить меня.

Эта мысль настолько отвратительна, что Риона плюет в грязь, красную от вина и похожую на кровь, и Зевран легко может представить, как она делает то же самое мужчине в лицо.

Он знает многих, кто принял бы это предложение. Риона же вонзила меч в горло человеку, предложившему сделку, даже не задумываясь.

Словно изможденная от одних только воспоминаний, Риона опускается на ящик, из расслабленных пальцев выскальзывает бутылка, глухо ударяясь о землю и звеня, катится к ее другой бутылке.

— В конце концов, это даже дракой не назвать, — горько бормочет она, качая головой. — Я злилась на себя за то, каким слабым он оказался. Он было так легко, слишком легко. Я могла бы убить его голыми руками еще в эльфинаже. Мне следовало это сделать.

Убей одного — другой займет его место. Когда к лучшему, когда к худшему. На этой концепции почти полностью строится политика Антивы. Зевран видел это, он сам вносил свой вклад в неизбежность этого бытия. Раньше ему никогда не было важно, принадлежит ли горло под его клинком хорошему человеку или злодею.

Остальную часть истории легко предугадать — Риона и Сорис безо всякого сопротивления со стороны оставшейся стражи эрла провели спасенных женщин по улицам Денерима обратно в эльфинаж. Зевран представляет Риону во главе процессии, словно воительницу-королеву перед армией: с обнаженным и блестящим мечом в руке, с запекшейся кровью на платье, на волосах, стекающей по лицу, с высоко поднятой головой, бросающей вызов любому, кто осмелится отобрать у нее незаконное оружие, раздвигающей толпу Денерима одним взглядом, чтобы пропустить своих друзей.

— Потом пришла городская стража — арестовать меня, конечно же, — смех Рионы такой же хрупкий, как и все ее поведение этим вечером. — Уверена, они были заняты, когда им пытались рассказать о выходке сыне эрла, но когда появился остроухий, которого надо убрать? О, они тут же вытащили свои обвисшие задницы из “Жемчужины” и натянули сапоги.

Она сказала страже, что это была только она — Сорис уже отвел Шианни в дом Табрис, поэтому Риона осталась единственной, кто стоял на улице с оружием в руках и кровью на одежде.

— Я знала, что меня казнят, — говорит она, — но больше никто не должен был пострадать. Стражник не поверил мне: “Ты думаешь, я поверю, что все это сделала одна женщина?" — спросил он, и я рассмеялась ему в лицо. Сказала, что могу устроить ему демонстрацию, если он хочет!

Тогда вперед вышел Серый Страж Дункан и забрал ее в свой орден, и ее жизнь, так или иначе, закончилась.

— Вот теперь ты знаешь, — говорит она после долгого молчания с обеих сторон. — Стала вдовой еще до свадьбы. Не так уж весело, как перепутать начинку для торта.

— Спасибо, что рассказала мне, — отвечает он, повторяя то, что она сказала ему после того, как он рассказал ей о Ринне. Она протягивает руку и касается его своей, а он переворачивает свою ладонью вверх, чтобы их пальцы переплелись.

Зевран представляет, как он тянется и берет в руки тяжелые пряди ее волос, расплетая их, чтобы затем заплести в привычную ей косу. Он представляет, как его серьга, которая сейчас жжет ему карман, куда он ее засунул после того, как она отказалась, блестит на фоне теплой коричневой кожи ее лица.

Она помнит имя мужчины, которого знала всего час, когда он погиб за нее. Она оплакивает его и помнит жест, который он так и не успел сделать. Она бы взяла серьгу Зеврана, если бы у него хватило духу сказать ей, что этот жест значит больше, чем принять в дар безделушку. Она бы приняла его сердце, если бы он смог признаться, что предлагает ей его.

Другой рукой он касается серьги в кармане. Завтра вечером они вернутся в лагерь. Он предложит ее снова.

_________________________________________________________________

От переводчика:

Я обожаю предысторию городского эльфа. Автор так сильно и искренне описал эмоции, которые чувствовала и я проживая за этого персонажа. Надеюсь вам понравился перевод, я не могла не поделится этой находкой!