Письмо дочери (джен)

Времени осталось немного. Лучина почти догорела, а мне нужно дописать письмо. Ты должна знать, доченька, почему я так поступаю. Если я не поведаю всё, как было, злые языки наврут. Позволить им я этого не могу. А рассказать в лицо — боюсь. Я трус, девочка моя любимая. Я слишком многого боялся и боюсь. И видеть твои слёзы — пуще всего. Ты улыбалась, когда я укладывал тебя спать, и я просто не смог променять твою улыбку на правду. Прости меня за это.

Теперь, когда ты сопишь, обнимая подушку — как делала прежде твоя мама, — только теперь я расскажу всё.

Ты знаешь, доченька, что я любил твою мать. Любил настолько глубоко и страстно, что ради неё бросил вызов даэдра. Бросил служение, что длилось четыре долгие эры. И сумел одержать верх — мы с ней вместе сбежали из-под ига Хермеуса Моры. Да, ценой жизней людей. Да, мне совестно. Да, я бы с удовольствием скрыл это от тебя, но я не настолько глуп, чтобы думать, что не найдётся доброхотов, которые со смаком ткнут тебя в этот постыдный факт моей биографии. Так что знай, моя милая: твой отец — совсем не без греха. Именно из-за меня погиб последний драконорождённый. Из-за меня полегло много невинных — обычных горожан Вороньей Скалы. Но такова была цена свободы. И пусть это прозвучит кошмарно — я не жалею, что заплатил её.

Потому что свобода подарила мне её, маму. И тебя, моё нежное, доброе дитя. Я пишу это и представляю, как ты хмуришься. Но нет, душа моя. Я не хочу, чтобы ты хоть в малейшей мере ощущала стыд за историю нашей семьи. Даже думать не смей, что твой горе-отец променял те жизни лишь на свою. Или на твою. Я оказался не так уж дурён — в конечном итоге. С тех пор, как вернулся в мир, многим помог. Спас многих. И многократно отплатил жизнями за смерти. Ты — награда за благое, не за мои преступления. Долгожданная награда: мы с твоей мамой молили о тебе богов семь долгих лет. Впрочем, об этом — о хорошем — ты и сама знаешь.

А вот то, чего не знаешь: Хермеус Мора, мой прежний хозяин, не оставлял попыток отомстить всё это время. Он слал и слал за нами луркеров, искателей, последователей-людей. Не думаю, что он желал убить меня — он потерял власть над моей душой и, лишив жизни, навсегда бы попрощался с тем, кого так хотел помучить. Поэтому отряды его мстителей были неизменно маленькими — но и неизменно подлыми. Они подстерегали нас повсюду, даже в храм Мары явились на наше венчание. Мы с твоей мамой привыкли отбиваться от них. Это стало обыденностью.

И это было ошибкой.

Мы потеряли бдительность. И я потерял её. Один удар отнял у меня твою маму. Второй — сделал это. Проклятый шип с кровью самого Хермеуса — я и не заметил его, оплакивая милую Элизу. А когда заметил, было поздно — вонючая чёрная жижа слишком глубоко ушла в тело. Тогда, к стыду своему, я даже обрадовался, доченька. Я думал, что сейчас умру — и эта мысль приносила облегчение. Я всё равно не видел смысла жить дальше без неё. Однако вскоре перед глазами встало твоё лицо — и я пополз. Как ни странно, они не преследовали. С тех пор — больше никогда.

Я должен был заподозрить неладное, но все силы уходили на то, чтобы не умереть. Укрывшись в какой-то подворотне, я начал колдовать: вкачивал и вкачивал магику в растерзанную плоть, молясь всем богам, чтобы не бросить тебя одну в целом свете. На какой-то момент мне показалось, что у меня вышло. Что меня услышали.

Лишь спустя время я осознал, что он со мной сделал. Слишком уж сильно старый Мора злился на предавшего его слугу. Мучения мои должны были продлиться куда дольше, чем краткий людской век. Он хотел наказывать меня вечно. И, раз я больше не был его бессмертным Чемпионом, даэдра нашёл иной выход. Прежде я был его ферзём, а он решил превратить меня в безвольную пешку.

Превратить меня.

Ты знаешь, доченька, как появляются искатели? Монстроподобные, склизкие, лишённые земных страстей и сердечного тепла? Он обращает в них людей, родная. И те забывают всё, растворяясь в служении. Прикажет Мора — и они сделают что угодно. Не зададут вопросов, не будут спорить, как прежде спорил я. Исполнят любое поручение. Убьют без колебаний. Убьют — даже собственное дитя.

Наверное, ты уже поняла, милая моя девочка. Твой отец — лгун. Я не обманывал тебя, говоря, что получил эту рану в бою с давним врагом, но обманул, когда обещал, что сумею сдержать вред от неё своей магией. Нет: я всего лишь превращал землю на могиле моего людского «я» в наполнение песочных часов. И каждый день частичка меня растворялась, уходила. Падала на дно тех самых часов.

Я боролся, как мог. Хотел вырастить тебя. Мечтал напоследок погулять на твоей свадьбе, успеть понянчить внуков. Не дано. Ты — совсем ещё крошка, а моё время уже на исходе.

Тянуть дальше и подвергать тебя риску я не буду. Ни за что на свете я не дам ему и шанса навредить тебе — ни моими руками, ни чьими-то ещё. Последние мои чары призваны защищать тебя. Кровь Акатоша течёт во мне не зря: да, я не сумел спрятаться сам, но тебя укрыть от его очей смог. Он не увидит тебя. Не ищи встречи с ним, и он не сможет найти сам — даже если захочет.

Меня он тоже не получит. Об этом позабочусь сам. Служить даэдра я больше не стану.

Я люблю тебя, доченька. Люблю безмерно. Я ухожу с мыслями о тебе — о том, как пахнут твои волосики, о том, как ты лепетала первые слова, о том, как сытая и довольная пускала пузыри на материнской груди — и заливалась хохотом. Я бы всё отдал, чтобы услышать вновь, как ты смеёшься. Пообещай своему старому отцу: ты будешь смеяться часто. Очень часто. Будь счастлива, моя родная. Смейся. Люби. Живи. И я тоже буду жить — где-то там, между третьим и шестым рёбрами, слева.

С бесконечной нежностью,

Папа