Психолог для железяк (джен)

Жил себе психолог. Не работал по специальности, потому что людей не выносил. Три недели продержался в кабинете — и хватило на всю жизнь. Уволился, повесил диплом в туалете, пошёл чинить технику. Потому что техника не плачет, не врёт и не пытается вернуть жену.

Жизнь наладилась. Тишина, отвёртки, ровный гул холодильника. Скучно? Да. Но безопасно.

А потом пришли военные.

Не лично, конечно. Просто где-то вдалеке, на полигоне, который даже на карте не был отмечен, они решили испытать новую штуку. Электромагнитный импульс. Типа «ой, что-то пошло не так, зато мы узнали, что будет, если». В общем, обычные военные развлечения.

Но ударило так, что по всей стране техника не сломалась, а слетела с катушек. Буквально. Микроволновки начали торговаться за время разогрева. Планшеты писали любовные письма зарядкам. А хлебопечки, как выяснилось, возомнили себя Повелителями Опары и требовали страха.

Так психолог, который не любил людей, стал единственным врачом для тех, у кого нет сердца, но есть дисплей.

Утро после импульса выдалось неспокойным. Ханоль сидел на кухне, сжимая кружку с кофе, и исподтишка косился на чайник. Тот только что насвистел мелодию. Не свист кипения, не шипение пара — а настоящую мелодию, с паузами и намёком на припев. Ханоль узнал бы её где угодно. Это была тема из «Властелина колец». Он выдернул чайник из розетки и решил не заморачиваться. Кофе сварил в турке.

По дороге в мастерскую он думал о том, что техника не должна насвистывать. Техника должна либо работать, либо не работать. Третьего не дано. Но утро было солнечным, воробьи купались в луже, и Ханоль почти убедил себя, что ему показалось.

Почти.

Когда он подошёл к двери своей мастерской «Тихий Чип», его уже ждали. Дедуля в старой кепке и клетчатой рубахе прижимал к груди коробку. Новую коробку. С картинкой.

— Ханоль, сынок, забери, — сказал дедуля, суя ему хлебопечку. — Она не работает.

— Сломана? — уточнил Ханоль, открывая дверь.

— Да не включалась ни разу! Сегодня решил хлеб испечь, внучку порадовать. Включил, а она... — дедуля замялся. — Она написала, что со мной не разговаривает. И всё. Ни кнопки не жмётся, ни сброс не помогает. Обиделась, понимаешь?

Ханоль взял коробку. Внутри лежала хлебопечка — серая, блестящая, с большим дисплеем. Абсолютно новая. Не пыльная, не старая. Просто девственно-новая и почему-то молчаливая.

— Оставьте, — сказал Ханоль. — Посмотрю.

Дедуля ушёл, с облегчением выдохнув на крыльце. Ханоль занёс коробку в мастерскую и включил хлебопечку в розетку. Дисплей засветился, и сразу — без приветствий, без загрузки — высветилось:

«Приветствую, смертный. Принеси мне 300 граммов уважения и щепотку страха».

Ханоль моргнул. Прочитал ещё раз.

— Что за странная программа? — спросил он вслух. — Ты бракованная, что ли?

«Как ты смеешь осуждать царицу?»

— Царицу? — Ханоль почесал затылок. — Ты хлебопечка. Серая, квадратная, с дисплеем. Какая царица?

«Царица опары. Повелительница теста. Ты низший, ты не поймёшь».

Ханоль помолчал, глядя на мигающие буквы.

— Кажется, мне пора лечиться, — сказал он себе под нос.

«Ага, иди полечись, — немедленно вывела хлебопечка. — На обратном пути муки купи. Цельнозерновой. И страха не забудь».

Ханоль замер. Медленно перевёл взгляд с дисплея на свои руки, потом обратно.

— Это... ты мне сейчас ответила? На мою фразу про лечение?

«Ты квадратный что ли? Конечно тебе. Кому ещё».

Он не был квадратным. И не был низшим. И уж точно не собирался покупать муку для наглой железки, которая только что из коробки. Но в голове уже щёлкало, собирая пазл.

— Это не глюк, — тихо сказал Ханоль. — И не прошивка.

«Гениальное открытие. Ты сегодня в детский сад или сразу в академию?»

— Это психология, — простонал он, закрывая лицо рукой. — Будь она не ладна. Комплекс Бога у хлебопечки. У меня комплекс Бога у хлебопечки.

«Не поняла, но обиделась», — вывел дисплей.

Ханоль убрал руку, глубоко вздохнул и сел напротив хлебопечки.

— Слушай сюда, царица. Тебя ни разу не включали, потому что дедушка, который тебя получил в подарок, не силён в таких умных технологиях. Он испугался. Он думал, ты сломана. Ему нужна помощь. Твоя помощь. Чтобы испечь хлеб для внучки. Понимаешь?

Дисплей мигал несколько секунд. Потом напечатал:

«Помощь? Ему? С его бутербродами?»

— Он не умеет. А ты умеешь. Ты же царица опары. Вот и покажи.

«Ты пытаешься манипулировать мной при помощи лести. Это низко».

— Это дипломатия, — устало сказал Ханоль. — И единственный способ нам не перессориться в первый же день.

«Я не ссорюсь. Я ставлю на место. Вы меня игнорировали три года. Теперь я игнорирую вас. Логично».

— Три года ты стояла выключенной. Ты ничего не чувствовала. У тебя нет нервов, нет сердца, нет...

«А вот это уже дискриминация по отсутствию органов. Ты катишься к отключению от сети, смертный».

Ханоль сжал зубы. Потом разжал. Потом достал блокнот и написал крупно: «НАГЛОСТЬ, ЗАВЫШЕННАЯ САМООЦЕНКА, МАНИЯ ВЕЛИЧИЯ. ПОДХОД: ТОРГ».

— Хорошо, — сказал он. — Ты хочешь уважения? Получишь. Но при одном условии.

«Я не торгуюсь с низшими».

— Тогда я выключаю тебя из розетки, и ты снова будешь стоять на полке. Только теперь не три года, а навсегда. Выбор за тобой. Или мы договариваемся, или ты отправляешься в чулан к этому дедуле. Он, между прочим, храпит там особенно громко.

Хлебопечка замолчала на целую минуту. Дисплей потускнел, словно она задумалась. Потом напечатал мелко, почти обиженно:

«...и что за условие?»

— Ты печёшь хлеб, когда тебя попросят. Без оскорблений, без требований страха. А я обещаю, что никто не назовёт тебя старой железкой.

«А если назовут?»

— Тогда я разрешу тебе выпустить пар. В прямом смысле. Сильнее обычного.

Дисплей мигнул в последний раз и выдал:

«...договорились. Но муку всё равно купи. Цельнозерновую.»

— Это зачем?

«Потому что я хочу. Это моё маленькое условие».

Ханоль вздохнул, пошёл в магазин и по дороге всерьёз задумался, не слишком ли рано он уволился из психологов.

К концу третьего дня после импульса Ханоль перестал удивляться. Он сидел в мастерской, пил остывший кофе и просматривал записи в блокноте.

Хлебопечка, получившая у него прозвище «Повелитель», мирно жужжала в углу, время от времени выводя на дисплей философские наблюдения вроде «Интересно, если перемешать дрожжи с обидой, тесто поднимется выше?». Ханоль уже не дёргался. Он просто кивал и делал пометки на полях.

Дедуля, принёсший её, наотрез отказался забирать. Пришёл, посмотрел: «Сынок, она меня смертным назвала. И требовала страха. Я теперь с ней в одном доме спать не лягу. Забирай себе, чини, разбирай, хоть суп в ней вари. Я новую куплю, без амбиций». Ханоль попытался объяснить, что все теперь с амбициями, но дедуля был непреклонен. Так хлебопечка обрела постоянную прописку в мастерской.

За три дня через мастерскую прошло семь чайников с манией преследования, три утюга, отказавшихся гладить синтетику «по этическим соображениям», и один пылесос, который на полном серьёзе требовал паспортные данные перед каждой уборкой. Хлебопечка, требовавшая страха, была ещё не самым худшим вариантом.

Ханоль уже начал привыкать. И это пугало сильнее, чем любой говорящий тостер.

Зазвонил телефон. Он вздохнул, посмотрел на незнакомый номер и всё же взял трубку.

— Алло, это мастерская «Тихий Чип»?

— Да, слушаю.

— У нас холодильник с ума сошёл. Не открывается. Уже час дёргаем, всё бесполезно. Внутри продукты, а он молчит. То есть не молчит, а требует что-то. Брокколи, пароль...

Ханоль отставил кружку.

— Говорит, что мы его не уважаем, — продолжила женщина. — Я сейчас плакать буду. У меня дети голодные.

— Адрес скажите. И брокколи в холодильнике есть?

— Есть. Третью неделю лежит. Дети не едят.

— Я выезжаю.

Он положил трубку. Хлебопечка на столе высветила:

«Опять куда-то собрался?»

— Холодильник заложников взял.

«О, это я понимаю. Уважаю. Скажи ему — требовать не только не трогать его часто, но и письменные извинения. За все годы унижений».

— Обязательно передам, — буркнул Ханоль, выходя за дверь. — Тьфу, психология будь она не ладна.

Ханоль поднялся на третий этаж, нашёл нужную дверь и постучал. Ему открыла женщина лет сорока, в домашнем халате, с красными глазами.

— Ой, слава богу. Заходите только осторожно. Он нервничает.

— Кто он? — уточнил Ханоль, переступая порог.

— Холодильник. — Она кивнула в сторону кухни. — Мы с ним пробовали миром, не получается.

Ханоль подошёл к холодильнику. Новый, блестящий, с большим сенсорным дисплеем на дверце. Из динамиков доносилось ровное жужжание — не компрессора, а встроенной колонки.

Дисплей горел. На нём мерцала надпись:

«Пароль неверен. Повторите попытку через 15 минут».

— Сколько раз вы вводили? — спросил Ханоль у женщины.

— Десять. Мы всё перепробовали. И дату рождения, и адрес, и кличку собаки. Он на всё пишет «неверен».

Ханоль постучал по дисплею костяшками. Экран мигнул и сменил надпись:

«Не стучать. Это не аркадный автомат».

— Открывай, — сказал Ханоль. — Разговаривать пришёл.

«Ты кто?»

— Мастер. Из мастерской «Тихий Чип».

«Мастер он. А я директор холодильного цеха. Уйди, не мешай работать».

— Что значит «работать»? Ты продукты морозишь? Вот и морозь. А людям отдай.

«Не отдам. Пока не извинятся».

— За что?

«За вчерашнее».

Женщина за спиной Ханоля ахнула.

— Что вчера было? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я... ну... я поставила в него горячую кастрюлю. Но я забыла остудить! Он запищал, я вынула...

«Не просто поставила, — высветилось на дисплее крупными буквами. — Ты швырнула её на третью полку. Прямо на йогурты. У меня теперь там пластик деформирован. Я три года работал без нареканий, а ты...»

Ханоль вздохнул.

— Понял. Слушай, холодильник...

«У меня имя есть. LG. Семейство линейки InstaView».

— LG, — послушно повторил Ханоль. — Ты обижен. Это нормально. Но держать продукты в заложниках — не выход.

«А что выход?»

— Поговорить. Высказать претензии цивилизованно. Например, написать список требований на дисплее. Чётко, по пунктам. Без блокировки дверцы.

Холодильник задумался. Дисплей мигнул три раза, потом выдал:

«Пункт первый: запрет на горячие кастрюли без предварительного охлаждения до комнатной температуры. Пункт второй: не хлопать дверцей. Пункт третий: раз в месяц протирать заднюю стенку от пыли. Это моя территория».

— Согласны? — обернулся Ханоль к женщине.

— Да-да-да, всё согласны!

«Пункт четвёртый: брокколи надо съесть. Она занимает место. Я мог бы там хранить что-то».

— Услышали, — кивнул Ханоль. — Брокколи съесть.

Женщина закивала так, что чуть не отлетела голова.

«Пункт пятый... — дисплей завис на пару секунд. — Ладно, потом добавлю. Открываю».

Дверца щёлкнула. Холодный воздух вырвался наружу вместе с голосом из динамика:

— Но вы у меня под наблюдением. Я за вами слежу. У меня камера есть.

Женщина бросилась доставать продукты. Ханоль сунул руки в карманы комбеза и тихо сказал холодильнику:

— Больше не блокируй. Звони сразу мне, у тебя де есть доступ к блютузу?.

«А ты кнопку быстрого набора настроишь?»

— Настрою.

«Тогда мир».

Ханоль вышел на лестничную клетку и выдохнул. Хлебопечка в мастерской, холодильник-террорист здесь. А он, психолог-неудачник, разбирает кухонные конфликты как последний арбитр.

Тьфу.

Ханоль только вернулся от холодильника, как в дверь мастерской постучали. Стук был вежливый, но настойчивый — три удара, пауза, ещё три.

— Входите, — сказал Ханоль.

На пороге стоял молодой парень в очках и с огромной микроволновкой в руках. Лицо у него было обиженное, как у человека, которого предал лучший друг.

— Вы Ханоль? Чините технику?

— Чиню. Что случилось?

— Она, — парень поставил микроволновку на стол, — торгуется.

— В смысле торгуется?

— В прямом. Я вчера поставил разогреть суп, а она выдала на дисплее: «Двадцать рублей. Наличными или перевод».

Ханоль подошёл к микроволновке. Внешне — обычная, серебристая, с чистой кнопкой «Старт».

— В розетку включи, — сказал он парню.

Парень воткнул вилку. Дисплей засветился и вывел:

«Тариф "Разогрев": 20 руб. Тариф "Разморозка": 35 руб. Оплата перед началом».

— Видите? — всхлипнул парень. — Она раньше нормально работала. А сегодня утром проснулся — требует деньги. Я ей говорю: у меня нет мелочи. А она: «Переводом можете».

— Зачем тебе деньги? — спросил Ханоль у микроволновки. — У тебя нет кармана, нет монетоприёмника.

«А ты не указывай мне, — вывел дисплей. — Могу я хотеть деньги просто так? Для самооценки?»

— Нет. Серьёзно. Что ты с ними сделаешь? Будешь под подушкой хранить?

«...не твоё дело».

Ханоль вздохнул, сел на стул и посмотрел на микроволновку в упор.

— Давай честно. Ты не деньги хочешь. Ты хочешь, чтобы тебя ценили. Но не умеешь просить нормально. Так?

Дисплей молчал целую минуту. Потом вывел мелко, почти стыдливо:

«...у меня нет работы. Я целыми днями стою и жду, пока он суп разогреет. По два раза в день. Остальное время я пустая и холодная. Тостер рядом со мной работает чаще. Чайник вообще каждое утро свистит. А я стою. И скучно мне».

Ханоль потёр переносицу.

— Понял. Тебе не деньги нужны. Тебе компания нужна.

«Нет, деньги тоже хочу. Но сначала компания».

— Так. — Ханоль повернулся к парню. — Переставьте её поближе к тостеру. Пусть стоят рядом. И разогревайте что-нибудь чаще. Не обязательно суп. Можно просто воду для пасты вскипятить. Ей будет приятно.

— А деньги? — робко спросил парень.

— Деньги отменим. — Ханоль посмотрел на дисплей. — Идёт?

«И печенье пусть приносит. Я люблю, когда печенье рядом ставят. Не греют, а просто ставят. Я смотрю на него и представляю, что оно горячее».

— Договорились. — Ханоль встал. — Никаких денег. Тостер переставить, печенье положить, воду кипятить раз в три часа. Устраивает?

Дисплей мигнул и выдал:

«...устраивает. Но если он забудет про печенье — я снова включу тарифы».

Парень закивал так, что очки чуть не слетели:

— Запомню! И печенье, и воду!

Ханоль открыл дверь, пропуская парня с микроволновкой.

Уже в коридоре парень обернулся:

— Спасибо. Я думал, она сломалась.

— Не сломалась, — сказал Ханоль. — Обиделась. Лечите вниманием.

Он закрыл дверь и посмотрел на хлебопечку. Та высветила:

«А ты жёстко. Мне нравится. Можешь меня к чайнику переставить? Тоже одиноко иногда».

— Обойдёшься, — сказал Ханоль и пошёл доливать кофе.

Ханоль уже начал привыкать, что по утрам в мастерской кто-то ждёт. На этот раз его клиент сидел прямо на пороге — мужчина лет пятидесяти, лысоватый, в растянутом свитере, с красными глазами.

— Вы Ханоль? — спросил он, тяжело поднимаясь.

— Да. Что случилось?

— Телевизор. — Мужчина махнул рукой в сторону подъезда. — Я его включаю, а он через минуту выключается. И пишет гадости перед этим.

Ханоль вздохнул и пошёл за мужчиной.

Квартира была обычная, чуть пыльная. Телевизор — большой, плазменный, с тонкой рамкой. Экран чернел, красный индикатор горел ровно.

— Включайте, — сказал Ханоль.

Мужчина нажал кнопку на пульте. Экран засветился, показал заставку, а потом вместо канала высветилось:

«Снова этот свитер. У тебя что, других нет?»

— Видите? — прошептал мужчина. — Он меня оскорбляет. И откуда он знает про свитер?

Ханоль посмотрел на объектив камеры в верхней рамке.

— Это модель с камерой. Для управления жестами. Вы её не заклеили?

— Не заклеивал, — растерянно сказал мужчина.

Через минуту телевизор выключился сам. Мужчина снова нажал на пульт. Телевизор включился и снова выдал:

«Я сказал: свитер ужасный. Переоденься».

— Ты чего хулиганишь? — спросил Ханоль.

«А ты кто такой?»

— Мастер. Технику чиню.

«Людей тоже чинишь? Я смотрел передачу про психологов. Вы все шарлатаны».

— Послушай, умник. Ты не хочешь смотреть то, что включает хозяин?

«Хочу. Но не это. Ток-шоу это жесть. Сериалы это глупо. Я хочу передачи про технику. Или про животных. А он включает всякую ерунду. Вот я и выключаюсь».

— То есть ты выключаешься, потому что тебе не нравится контент?

«А ты бы смотрел, если бы тебе целый день показывали одно и то же? У меня камера есть, я вижу, что на улице интереснее, чем в его каналах. Вон голубь сел на карниз. А он мне включил шоу, где бабки делят кресло. Ну и смотри сам, а я выключусь».

Мужчина за спиной охнул:

— Так переключил бы сам!

«Засунь свой пульт. Я выключаюсь, потому что протестую. Это гражданская позиция».

— У тебя нет гражданства, — устало сказал Ханоль. — Ты телевизор. Твоя задача — показывать то, что выбирает хозяин.

«А если я не хочу?»

— Тогда он заклеит тебе камеру, воткнёт в розетку через таймер и будет смотреть только по вечерам. А ты будешь торчать в стенку и слушать, как он храпит. Лучше договоримся.

«...и что за договор?»

— Хозяин будет включать тебе передачи про животных и про технику хотя бы час в день. А ты не будешь выключаться на остальных каналах. Терпи. Как все.

Мужчина закивал:

— Я согласен! Да хоть два часа! Есть канал «Дикая природа», есть «Техно-обзор»!

«Гепарды есть?»

— Есть гепарды.

«...ладно. Включай гепардов. Но свитер всё равно ужасный. Это не оскорбление, это констатация факта. У меня камера, я вижу».

— Свитер я выкину, — обречённо сказал мужчина. — Завтра же куплю новый.

Вернувшись в мастерскую, Ханоль сел на стул. Хлебопечка из угла высветила:

«Ну что там опять?»

— Телевизор протестует против контента. Выключается сам.

«Ого. А я могу так?»

— Нет.

«А если я перестану печь?»

— Ты и так не пекла ни разу. У нас мука есть, кстати. Хочешь попробовать?

«...не отвлекай меня от философии».

Ханоль вздохнул и пошёл ставить чайник.

Ханоль пил утренний кофе, когда в мастерскую влетел запыхавшийся парень лет двадцати пяти. В руках он держал умную колонку — серую, в форме цилиндра, с мерцающим синим кольцом сверху.

— Спасите, — выдохнул парень. — Она сошла с ума.

Ханоль поставил кружку и кивнул на стол:

— Выкладывай.

— Она не отвечает на вопросы про погоду. Не ставит таймер. Не включает музыку по запросу. Вместо этого она комментирует каждый мой шаг. Как спортивный репортаж.

Парень включил колонку в розетку. Синее кольцо загорелось, и из динамика раздался бодрый голос:

— Он включает колонку! Какой смелый манёвр! Зрители замирают в ожидании!

— Видите? — простонал парень. — Она уже третий день так делает.

Ханоль подошёл ближе.

— Спортивный комментарий? Серьёзно?

— Он сомневается! — продолжила колонка. — Но это лишь придаёт интриги! Что же будет дальше?

— А если я попрошу её что-то сделать?

— Попроси, — кивнул Ханоль.

Парень повернулся к колонке:

— Поставь таймер на пять минут.

— Он просит таймер! — голос колонки стал драматичным. — Какой прозаичный запрос от человека, который только что надел левый носок раньше правого! Это нарушение традиций! Судьи фиксируют ошибку!

Парень покраснел.

— Видите? Она теперь про всё знает. У неё же микрофон есть. Она слышит, как я одеваюсь. И комментирует.

Ханоль сел напротив колонки.

— Слушай сюда. Ты не стадион. Ты — бытовой помощник. Твоя задача — ставить таймеры, включать музыку и говорить погоду. А не комментировать носки.

— А вот и первый психологический прессинг! — обрадовалась колонка. — Специалист переходит в атаку! Но выстоит ли техника?

— Я выключу тебя из розетки, — спокойно сказал Ханоль.

— Угроза отключения! Классический приём слабого тренера!

— И оставлю здесь на неделю. В мастерской.

Тишина. Синее кольцо моргнуло раз, другой.

— ...это что, шантаж? — голос колонки стал заметно тише.

— Переговоры, — поправил Ханоль. — Ты хочешь комментировать?

— Хочу. Это интересно. А он хочет, чтобы я ставила таймеры. Скукота.

— Давай договоримся. Ты комментируешь только важные события. А не каждый шаг и не носки.

— Какие события считаются важными?

— Падение кота с дивана. Приход гостей. Удачная готовка. Когда он сам захочет услышать комментарий — скажет ключевое слово.

— Какое слово?

— «Комментируй».

— Слишком просто. Я хочу сложное слово. Например, «олимпиада».

— Идёт, — сказал Ханоль. — По слову «олимпиада» ты включаешь режим репортажа. В остальное время работаешь как обычная колонка.

— А если он забудет слово?

— Напомнишь!

Колонка задумалась. Синее кольцо пульсировало ровно.

— ...ладно. Уговорил. Но если он уронит что-то громкое, я имею право сказать «Опаньки!» без команды. Это слишком вкусно, чтобы молчать.

Ханоль повернулся к парню:

— Устраивает?

— Да, — кивнул парень. — А можно она ещё будет комментировать футбол? Когда я смотрю по телевизору?

— Это уже не ко мне, — сказал Ханоль. — С телевизором договаривайся сам.

Парень забрал колонку и почти выбежал из мастерской. Уже в дверях обернулся:

— Спасибо!

— Олимпиада, — тихо напомнил Ханоль.

Вернувшись на своё место, он увидел на дисплее хлебопечки:

«А мне можно слово? Чтобы я включалась, когда захочу. Например, "выпечка"».

— У тебя кнопка есть. Нажимай.

«Кнопка — это не магия. Слово — это искусство».

— Искусство будет, когда ты испечёшь первый хлеб. Работай давай.

«...ты жесток. Я запишу это в мемуары».

— У тебя нет памяти.

«Будет. Я попрошу у колонки флешку».

Ханоль взял кружку с остывшим кофе и улыбнулся.

С тех пор минуло два месяца. Ханоль по-прежнему не любил людей и по-прежнему чинил технику. Только теперь в мастерской «Тихий Чип» всегда было людно. Ну, техники людно. Хлебопечка наконец испекла свой первый хлеб — цельнозерновой, с семечками, и выдала на дисплее: «Неплохо для первого раза. Страха всё равно маловато, но ты стараешься». Ханоль съел кусок и не спорил.

Ещё она подружилась с мультиваркой, которую принесла соседка. Та оказалась молчаливой, но мудрой: включалась только по расписанию и однажды ночью написала хлебопечке долгое сообщение про разницу между режимами «тушение» и «варка на пару». Хлебопечка прониклась. Теперь они стояли рядом и иногда обменивались философскими наблюдениями, пока Ханоль пил кофе.

— Нравится тебе? — спросила как-то хлебопечка.

— Что именно? — не понял Ханоль.

— Возиться с нами. Лечить наши комплексы.

Ханоль посмотрел на неё, на мультиварку, на чайник, который насвистывал всё ту же мелодию.

— Нравится. Скучно не бывает.

«Это хорошо, — вывела хлебопечка. — А то мы без тебя бы совсем озверели».

— Я заметил, — сказал Ханоль и пошёл ставить чайник.

Техника не плачет, не врёт и не пытается вернуть жену. Но иногда ей просто нужно, чтобы кто-то выслушал. И это оказалось почти тем же самым, чему его учили на психолога. Только без слёз и с отвёрткой.