На деле оказывается куда сложнее (джен)

Зуко хорошо понимал, что просто не будет. Может, его страна и не разорена прошедшей войной так, как остальные народы, но это еще не значит, что сто кровопролитных лет прошли для нее бесследно.

Нация огня вся изранена и кровоточит, пусть и иначе. Не так очевидно с первого взгляда, конечно, и все же ужасающе.

Ему казалось, что он осознает, с чем придется столкнуться.

Но только теперь Зуко убедился в том, что послевоенный мир может быть не менее опасным и тяжелым, чем сама война, просто по-другому. На поле боя он знал, с кем должен сражаться. Там у них всех был очевидный общий враг — его отец, тот, кто подвел к краху весь мир, включая собственный народ. Сейчас этот человек лишен силы, слаб, жалок и заточен.

Война окончена с его поражением. На этой ноте все хорошие истории обычно подходят к своему логичному счастливому финалу, который подразумевает, что дальше все будет хорошо.

На деле оказывается куда сложнее.

Зуко осматривает заполненные военной техникой земли своего народа; заглядывает в глаза своих людей, взгляды которых варьируются от пустых и уставших до пылающим огнем и ненавистью, все еще тлеющими остатками войны; вдыхает пепел, оседающий на коже и легких, не позволяя легко отречься от прошлого и начать все заново, так, будто кошмарных, тянущихся сотню лет ошибок никогда и не было.

У него болит сердце.

Нет, война еще не закончилась.

В каком-то смысле она лишь начинается. Только сейчас нет того, кого нужно низвергнуть ради победы. Клинки опущены. Огонь потух.

Тех демонов, которые скрываются внутри, сразить куда сложнее.

* * *

В далекие дни, когда тринадцатилетний Зуко еще не успел выступить на военном совете, поплатившись за это шрамом и изгнанием, он мечтал о том, как станет будущим Лордом огня. С течением лет, пока становился все старше, эта перспектива начинала превращаться из чего-то простого и незыблемого во что-то пугающее, но до сих пор желанное.

Все чаще Зуко задавался вопросом, а сможет ли стать хорошим правителем? Таким, каким был великий Созин? Таким, каким является его отец?

Иногда, очень-очень редко, в моменты, как ему тогда казалось, постыдной слабости, у него в голове мелькала мысль — а действительно ли отец тот, на кого стоит равняться? Но даже думать так было предательством, потому он всегда испуганно отмахивался от этого, заталкивал настолько глубоко в себя, чтобы никогда не всплывало на поверхность.

Но оно все равно всплывало.

Чаще и чаще.

Пока наконец в какой-то своей вариации не вырвалось на свободу во время того военного совета, который погубил все.

Хотя теперь Зуко думает, что, возможно, должен быть благодарен тринадцатилетнему себе за ту наивность, с которой он тогда попытался перечитать генералу и спасти молодых солдат, которых собирались отправить — и отправили — на верную гибель. Возможно, Агни Кай, шрам и изгнание — лучшее, что отец мог сделать для него, даже если понадобилось почти четыре года, чтобы это осознать.

Довольно пугающими остаются размышления о том, кем мог бы стать без всех этих лет, без знакомства с Аангом, Соккой, Катарой и Тоф. Насколько Зуко тогда стал бы похож на своего отца? На Азуку, сестру, которую ему хотелось бы спасти, но все еще не знает, как? Возможно, никогда не узнает.

Был бы он в таком случае тем, кто продолжает эту кровопролитную, ужасную войну? Сеет разруху и пепел, проливает кровь и слезы обычных людей?

Эти мысли вызывают у него тошноту.

Изгнание, шрам и знакомство с друзьями, ставшими для него семьей, сделали Зуко тем человеком, которым является сейчас, и он ни на что это не променял бы. Но ему понадобилось так много времени, усилий и ошибок, чтобы осознать, насколько прошлый путь был ошибочным. Так сколько же времени, усилий и ошибок понадобится его людям?

В тринадцать Зуко, несмотря на временами мелькавшие сомнения и страхи, все же хотел стать Лордом огня и верил, что из него может получиться хороший правитель, даже если начинал понимать, что для этого понадобится больше усилий, чем простое желание.

Семнадцатилетний Зуко принимает коронацию, не как благо и почесть, а как тяжесть на своих плечах.

Он уверен — точно нашелся бы кто-то, кому эта роль удалась бы лучше. Его дядя, например. Человек, который умеет балансировать между великодушием и жесткостью, обладает огромным сердцем, но может ударить стальным кулаком, когда это нужно. Тот, кто на собственном опыте и горе научился быть тем, кем он стал; признавать ошибки и преклонять колени, когда это необходимо, не становясь при этом жалким; искупать вину за свои грехи и наставлять других на истинный путь.

А что может Зуко? Всего лишь семнадцатилетний мальчишка, полный собственных внутренних смятений, все еще терзающих его?

Наверное, это постыдные мысли. Аангу лишь тринадцать, но он несет на себе груз звания Аватара и делает это так, что его уже по праву можно назвать великим. Тоф почти столько же, но она заставляет взрослых мужчин в испуге отступать одной своей клыкастой улыбкой. Сокке шестнадцать, Катаре пятнадцать, но оба прошли через войну и помогли закончить столетний ад, ни разу не сбившись с пути и не поколебавшись.

В сравнении с ними Зуко почти можно назвать взрослым. Но, хоть и смог в итоге сделать правильный выбор, помочь им — ему так часто кажется, что он не заслуживает называть собственное имя наравне с ними.

Если бы дядя согласился, без сомнений отдал бы трон ему.

Даже предлагал это, но тот в ответ лишь рассмеялся, хлопнул по плечу, посмотрел с гордостью и теплом в глазах, которых Зуко не уверен, заслуживает ли, и сказал, что из него выйдет прекрасный правитель. По какой-то причине в это верят и Аанг, Сокка, Катара и Тоф, кажется, не сомневаясь в нем ни секунды так, как он сам сомневается в себе.

— Раз сомневаешься, что из тебя получится хороший правитель, думаю, ты на правильном пути. Вот если бы ты заявил, что должен стать Лордом огня, потому что будешь круче всех и никто кроме тебя этого не достоин, тогда я забеспокоился бы. Было бы неловко начинать новую войну, только закончив предыдущую, — лишь рассмеялся Сокка легкомысленно в ответ на все его осторожно высказанные колебания и страхи.

Но за время их знакомства и дружбы Зуко научился улавливать, когда за его шутками и смехом скрывается что-то куда более серьезное и важное.

Так и в тот момент, не смотря на широкую улыбку, глаза Сокки оставались ясными и уверенными — не глаза человека, который ждет того, что придется сражаться против очередного Лорда огня. Своего друга. Но глаза человека, уверенного, что наконец этот трон займет тот, против кого сражаться точно не придется.

В случае дяди у Зуко иногда мелькает мысль, что, возможно, он переоценивает способности своего племянника, потому что несколько предвзят из-за отеческой привязанности и их общей крови. Хотя ему много что пришлось за последние месяцы переосмыслить и понять о том, как мало общая кровь иногда значит и насколько более крепкими временами становятся связи без нее.

Но у друзей Зуко точно нет подобного рода слабости, потому и опровергать их слова сложнее.

А верить в их веру — легче.

Конечно, он хочет вернуть своему народу величие, не то, ложное, построенное на чужой крови и боли, а истинное, построенное на принятии себя и других, на великодушии, доброте, открытости миру. Но разве не нужно начинать с себя?

Может ли Зуко хоть сколько-то считать, что все эти качества свойственны ему самому? Его собственные, исходящие из данного вопроса выводы, не кажутся утешительными.

Три года он потратил на поиски Аватара и на то, чтобы заслужить одобрение человека, который не одобрил бы никогда. Даже если бы Зуко превратился в точную его копию — что за пугающая мысль — наверняка нашелся бы повод для того, чтобы выказать недовольство своим недостойным сыном.

Но хуже всего то, что даже сейчас где-то в отдаленных закутках разума иногда мелькает мысль — насколько отец осудил бы его? Насколько возненавидел бы?

Иногда там звучит жестокий, полный яда знакомый голос.

«Ты жалок, Зуко».

«Ты приведешь наш народ к краху».

«Уже начинаешь это делать и вполне успешно».

«Они вскоре возненавидят тебя и сами свернут, низложат так, как ты того заслуживаешь, лишь подожди немного».

«Ты — позор моего существования».

Но затем дядя добродушно предлагает сыграть в пай-шо или отведать чашку чая. Сокка и Катара затевают очередной братско-сестринский спор, от которого веет привязанностью и теплом — так, как никогда не бывало у Зуко с Азулой. Тоф торжествующе провозглашает, что она — величайший маг земли. Но тут же сникает, потому что никто из ее народа не может противостоять ей на равных и это скучно.

А Аанг…

Ну, это Аанг.

С ним никогда не соскучишься.

Их голоса — голоса друзей, голоса семьи — заглушают собой всю жестокость и едкость, которую может извергать затаившийся в глубинах сознания Зуко отец. Благодаря им становится не таким сильным давление страха перед возможностью не оправдать возложенных на него ожиданий, а по губам расползается улыбка.

Но они не могут всегда оставаться вместе.

После коронации все начинают разъезжаться. Аанг — Аватар, на его плечах ответственность за установления равновесия во всем мире. Сокка и Катара собираются приложить все силы к тому, чтобы восстановить величие своего племени при поддержке Северного племени воды. Городам магов земли также нужна поддержка Тоф, сильнейшей из них. Зуко не может требовать, чтобы они оставались с ним рядом, развеивая его страхи и слабости.

Им всем предстоит много работы, а нация огня в сравнении с остальными народами пострадала куда меньше, ему не на что жаловаться. Особенно вспоминая о том, что именно его народ был тем, кто начал и сто лет продолжал эту войну.

Лишь дядя решает на какое-то время остаться рядом.

— Прости этому сентиментальному старику то, что он соскучился со своему племяннику и хочет подольше побыть рядом, — говорит он с улыбкой, но Зуко не дурак и осознает, что все это — ради него, чтобы поддержать его хотя бы первое время после принятия титула Лорда огня.

Отец назвал бы слабостью согласие с подобного рода подачками.

Сказал бы, что это делает его жалким.

Но Зуко так не считает, больше нет, и благодарен, ощущает тепло из-за этого проявления заботы, хоть и знает, что не сможет держать дядю рядом с собой вечность. Он устал от войны, от правления, от интриг, и все, чего хочет — это вернуться в чайную, продолжить работу над своей мирной мечтой, которую заслужил после всего, через что прошел.

А Зуко не собирается отнимать у него это. Но не находит в себе и сил на то, чтобы уговорить дядю уехать сразу, убедить, что все будет в порядке и без его присутствия.

Потому что все не в порядке, сколько бы он ни притворялся, будто это не так.

Для его нации последствия войны другие — это в куда меньшей степени разрушенные дома и разбитые семьи. Хотя, учитывая, сколько чьих-то отцов, братьев и сыновей отправлялись истреблять остальные нации по чужому приказу, и у народа огня таких семей более чем достаточно.

Но все-таки основная их разруха не внешняя.

Глубинная.

Укоренившаяся в самых костях столетняя ненависть. Конечно, есть те, кто рад окончанию войны и никогда ее не хотел. Но многие ненавидят Зуко, клеймят предателем, считают, что он низверг народ огня из вершин величия в пучину жалкого бесчестия.

Такие жаждут, чтобы война продолжалась.

Ему вовсе не было бы дела до мнения остальных о нем, если бы только из этого не следовало, что собственный народ не станет слушать его и идти за человеком, к которому не испытывает ни капли уважения. Но использовать методы своего отца для того, чтобы подчинить людей, Зуко ни за что не станет.

Сейчас он понимает разницу между страхом и уважением.

Это бы прозвучало предательством собственной нации, посмей такое озвучить, но теперь ему кажется, что все три правителя до него — всегда о первом, но с каждым из них все в меньшей степени о втором. Все дальше и дальше от того, кто уважения достоин. Может быть, жестокий и ядовитый голос отца в глубинах его сознания прав и Зуко провалится, как правитель, разочаровав всех — хотя у них очень разное понимание того, что именно можно считать разочарованием.

Но это не причина для изменения своего мнения относительно совершенных его народом, его предками ошибок и не значит, что он не попытается сделать хотя бы что-то.

Чем сильнее Зуко погружается в правительственные дела и оценивает масштабы разрушений разного рода, не только физические, тем отчетливее ощущает отчаяние, а вместе с тем и решимость исправить как можно больше. Да, земли нации огня мало разорены войной, но это не значит, что они не разорены совсем. Большая часть казны шла на военные нужды — техника, экипировка солдат, провизия, множество других связанных с этим отраслей. Из чего следует, что процветание их страны во многом — фикция.

Большие, густо заселенные города и поселения, те, которые оставались в центре внимания, действительно процветают. Там пусть не для всех, но для многих людей война — красивая сказка, они не видели крови, не испытали боли, лишь слушали о величии своей нации и считали, что завоевание земель остальных народов возвышает их все сильнее и сильнее. При этом большинство не понимает сути смерти, потому что не сталкивались с ее истинным ужасом. Почти никто из них никогда не видел и не слышал Озая вживую, но его слова продолжали доходить до них через других людей, вновь и вновь повторяемые. Постепенно с течением лет, еще со времен правления Созина, речи правителей лишь ужесточались и становились страшнее, а люди впитывали их с молоком матери, чтобы потом преданно и бездумно скандировать на улицах, слепо поддерживая того, кто их уничтожает.

Учить этому уже собственных детей.

Но есть и множество других, более отдаленных, находящихся не на слуху мест в нации огня. Небольшие поселки и деревушки, где люди едва сводят концы с концами, потому что большая часть добываемых ресурсов, продовольствия, денег уходили на войну, а им в это время приходилось лишь кое-как выживать, наблюдая, как отцы, сыновья, мужья уходят убивать.

Неважно, хотят они этого или нет.

Здесь настроения людей разнятся куда сильнее. Кто-то все еще слепо поддерживал Озая и теперь считает проигрыш в войне величайшим позором нации, предпочитая закрывать глаза на то, что истинный позор — ужасные условия, в которых им приходится существовать. Кто-то против войны и смерти, но, находясь в условиях, когда приходится выживать, а не жить, они не находят в себе ни сил, ни желания, ни стремления пытаться что-то менять, и Зуко их не винит. Ему самому потребовались годы для того, чтобы наконец восстать, хотя у него были для этого силы и ресурсы. Так разве его право винить кого-либо?

Не винит он и тех, кому вообще нет никакого дела до войны.

Им бы как-то добраться до завтра, а то, что народ огня завоевал — выжег дотла — очередную деревню Царства земли, для них ничего не меняет и не значит. Им нет дела ни до величия, ни до чужих смертей, тут бы самим как-то продержаться.

Ко всему этому следует прибавить еще и многочисленные колонии; солдат, которых нужно вернуть с войны и отдаленных уголков земли их семьям; тех, кто приезжал после сражений на родину калеками и был списан собственной страной, как больше никому не нужное отребье, от которого нет толку; военнопленных; всех тех, кого Зуко теперь должен судить, как военных преступников, зная, что среди них есть как те, кто добровольно и рьяно швырял себя в эту войну, так и те, кто никогда этого не хотел, но выбора им не оставляли — хотя вторых, увы, существенно меньше, чем первых.

Тем временем народы воды и земли требуют правосудия и нельзя их за это винить.

Если соплеменники Аанга были хоть немного похожи на него, пытающегося все это урегулировать и всех их примирить, то воздушные кочевники, скорее всего, хотели бы лишь восстановления мира и равновесия, а не расправ. Но в этом уже никто из них никогда не сможет убедиться.

Потому что их всех уничтожила нация Зуко и за это они также должны поплатиться, как считает он сам.

Слишком много крови было пролито его людьми, чтобы можно было теперь начать все с чистого листа и обо всем забыть; или чтобы согласиться на это, даже если бы такой вариант был возможен. А это не так. Не может быть так. Ему кажется, что забывать и нельзя, даже спустя десятилетия и столетия, потому что иначе это может привести к кровопролитному повторению прошлых ошибок.

Но как ему объединить нацию разобщенных людей, которые готовы вцепиться в глотки друг друга, пока их в это время ненавидит весь остальной мир?

Зуко устал.

Он так, как устал, но снова и снова поднимается, вскидывает подбородок, держит спину стальной, не позволяя себе даже секундой слабости. Притворяется остро заточенным клинком, даже если на деле все сильнее ощущает себя увядающим древом. Перераспределяет бюджет, сильно урезая военные нужды в пользу нужд простого народа и игнорируя осуждение, презрение, скрытые — или не очень — плевки в спину от собственных генералов. Пытается проредить ряды людей, которых собрал вокруг себя Озай — лизоблюды, лицемеры, жестокие и алчные, жаждущие лишь нажиться на чужом горе, улыбающиеся Зуко в лицо, но готовые при любой возможности вонзить ему клинок в спину.

Но это не так-то просто.

Нельзя лишь махнуть рукой и прогнать всех неугодных, тем более в то время, когда у него еще слишком мало собственных верных людей, которых мог бы распределить по освободившимся местам. Даже если со временем таковых становится все больше. Каждый раз, когда слуги во дворце вздрагивают при одном его появлении и в страхе кланяются так низко, что кажется, вот-вот коснутся лбом пола — у него в горле копится так много горечи, что кажется, и за следующее столетие не получится прогнать.

Если без страха перед Лордом огня не будет и уважения к нему, Зуко нет до этого дела. Конечно, он хочет, чтобы его гнева боялись те, кто жаждут возобновления войны и кровопролития. Кто заслуживает жить в страхе, как бы ужасно ни звучали эти слова.

Но простые люди? Те, кто ни в чем не виноват?

На них он никогда не повышает голос. Пытается быть таким приветливым и дружелюбным, каким умеет… а ведь этого не умеет совсем. Ему кажется, даже попытки выдавить из себя улыбки выглядят скорее, как пугающие гримасы. В такие моменты Зуко особенно жалеет о том, что совсем не похож на Аанга, способного найти себе друзей где угодно, в каком-либо окружении. Или на Сокку, который одной нелепой шуткой может разрядить любую напряженную атмосферу. Или на Катару, которая умеет быть насколько же свирепой, насколько и дружелюбной. Или на Тоф…

Хотя, пожалуй, Тоф на его месте отпинала бы всех неугодных камнями и высказалась бы на славу, да так, что даже самые матерые генералы были бы впечатлены и пополнили свой словарный запас.

Мысли о них вызывают у Зуко улыбку.

Хотя они все регулярно переписываются, видеться с ними удается очень редко и это понятно. У каждого уйма собственных дел в послевоенном, пытающемся возродиться мире. Со временем он находит в себе силы и на то, чтобы отправить дядю дальше управлять своей чайной лавкой и следовать велению сердца, а не оставаться там, где ему меньше всего хочется быть. Пусть и убедить, что с его племянником, новоиспеченным Лордом огня, все будет в порядке, оказывается совсем непросто.

Но отсутствие рядом их, самых близких людей, ощущается, как зияющая в грудине дыра.

С Мэй у них так ничего и не вышло, хотя они старались, но, кажется, слишком похожи в своих колючих, нетерпимых характерах, чтобы из этого могло выйти что-то большее, чем дружба. Даже так она продолжает прикрывать Зуко, отвлекает внимание подданных, когда ему это нужно, готова сыграть роль возлюбленной, если возникает такая необходимость, пусть и с самым каменным лицом, но иного от нее и не ожидалось.

Он ценит все это и очень благодарен.

Но это никак не уменьшает тоски по людям, которые помогли ему стать тем, кем есть сейчас.

Иногда, когда Зуко особенно сильно погружается в дела своей нации и в ненависть, за столетние пропитавшую его народ, ему становится страшно. Что, если он погрязнет во всем этом и забудет себя? Что, если превратится в копию своего отца? Что, если станет разочарованием не только из-за того, какой плохой правитель из него получился, а из-за того, что в какой-то момент и сам решит пойти по пути войны?

Но затем от одного из его друзей приходит письмо, и дыхание начинает ощущаться свободнее, а заставлять свои утомленные кости двигаться становится легче. Или кто-нибудь из них находит время для небольшого визита — обычно обоснованного, даже если иногда обоснование сводится к тому, что:

— Ты не понимаешь, Зуко, исследование влияния уткочерепах на изменения климата очень важно для развития наших народов!

А Зуко вдруг вспоминает, что все еще умеет улыбаться.

Возможно, зря он показал Сокке тот пруд с уткочерепахами, единственное место, где находит в себе силы для того, чтобы остановиться, отдохнуть, немного отпустить напряжение, которое продолжает сковывать кости, кажется, даже во сне. В те немногие моменты, когда спит.

Теперь приходится терпеть вот такие шутки.

Или, может быть, все-таки не зря. Потому что шутки добродушные, теплые и не приносят никаких плохих ощущений, совсем наоборот. Даже если Зуко все равно притворяется, будто невероятно ими возмущен. Сокке он доверяет так, как еще недавно вовсе не умел доверять, и если кому-то и показывать столь ценное сердцу место — то ему.

Когда его друзья — его семья — оказываются рядом, все страхи о превращении в собственного отца начинают казаться такими глупыми.

Как Зуко может пойти по этому пути после всего, что они пережили вместе?

* * *

Именно Сокка оказывается тем, кто приезжает чаще всего.

Он продолжает поддерживать свое племя и делает все для восстановления, укрепления, возвращения величия. Но пока что вождем остается Хакода, его отец, поэтому у него самого есть возможность налаживать для своих людей связи, колеся по миру; придумывать новые изобретения, ища, кому и чем еще мог бы помочь; в целом играть роль негласного посла. С чем отлично справляется.

Когда-то Сокка казался Зуко просто шутом, который способен лишь отпускать глупые шутки в неуместные моменты.

Со временем он понял не только то, что моменты как раз всегда уместные — разряжают обстановку, переключают внимание, убирают неловкость, или, наоборот, создают ее, если именно это необходимо, — но и то, что Сокка храбрый воин, обладающий очень выдающимся умом. Он отличный тактик и стратег, который доказал это во время войны, когда, будучи шестнадцатилетним юнцом, смог обойти самых опытных и выдающихся генералов нации огня.

Так что теперь Зуко лучше распознает то, как сильно повзрослевший, обзаведшийся уверенностью в себе Сокка умеет маневрировать между шутливостью и серьезностью. Те, кто поначалу не воспринимают его всерьез, скоро и сильно об том жалеют.

А его компания всегда способствует тому, что напряжение внутри распускает узлы, и правление перестает казаться той непосильной ношей, какой оно и является.

— Ну как, мне теперь придется с боем вырывать себе хоть несколько минут в компании Лорда огня и пробиваться сквозь толпы его поклонников? — весело спрашивает и многозначительно поигрывает бровями Сокка в один из своих визитов, при этом подаваясь вперед и оказываясь так близко, что охрана Зуко ощутимо напрягается.

Будь это кто-то другой, его уже наверняка оттащили бы и вышвырнули.

К счастью, те люди, которых он отбирал для себя лично, успели хорошо усвоить, что такого понятия, как личное пространство, в команде Аватара не существует. Разве что Катара иногда может его придерживаться, но вот Аанг — это человек-объятие; Сокка вечно закидывает свои длиннющие руки на плечи и шею, ерошит волосы, портя весь величественный вид Лорда огня, пихает острыми локтями в бока; ну а Тоф и вовсе всегда только рада своих друзей поколотить — только добродушным и нелетальным образом, конечно, нет, она не пыталась напасть на Зуко, да, это норма для нее, его охране нужно угомониться, они из настороженных и опасливых по отношению к нему слишком быстро стали очень уж опекающими.

Так что он уже давно привык к тому, что ребята вечно оказываются слишком близко — обнимают, пихают, даже тискают, хотя кто вообще тискает Лорда огня, о, Агни.

Поначалу это вызывало напряжение.

Мягкость, тепло и успокоение касаний Зуко знал лишь в то время, когда в его жизни еще была мама, а затем остался только холод, от которого не помогало даже бушующее внутри него и вырывающееся из ладоней пламя. Это было так давно, что он почти забыл, как приятно оно бывает — до ребят, которые ему напомнили. Поначалу он всегда напрягался, выравнивался струной от их небрежных, случайных, дружеских касаний, но потом начал привыкать, а после и наслаждаться, отогреваться этими, физическими проявлениями теплой привязанности.

Так что и сейчас он никак негативно не реагирует. Правда, лишь едва удерживается от закатывания глаз — не пристало Лорду огня глаза закатывать, — но все же немного корчит рожу, отпихивая Сокку с ворчанием:

— Убери от меня свое уродливое лицо, Сокка.

— Мое лицо прекрасное, спасибо большое. А вам нужно перестать так сильно проявлять свою зависть, о, великий Лорд огня! — смеется Сокка, уворачиваясь от отталкивающей его ладони на своем лице и задорно сверкая синими глазами.

Зуко может признать, что с уродливым преувеличил.

Сильно.

Сокка всегда был симпатичным, а возраст ему к лицу, превращая из просто симпатичного в по-мужественному красивого. Наверняка все девушки и Северного, и Южного племени воды, и вообще мест, по которым он путешествует, не прекращают попыток завоевать его, особенно теперь, когда они с Суюки официально остались лишь хорошими друзьями.

Может, он хотя бы этим наслаждается, в отличие от самого Зуко, которому все сложнее уворачиваться от постоянных попыток на ком-нибудь его женить. Из-за этого их отношения с Мэй постоянно то обрываются, то возобновляются в глазах всех остальных, за исключением, конечно, людей осведомленных. Все в зависимости от того, как сильно в определенный момент ему нужно отвлечь внимание от того факта, что место супруги Лорда огня остается свободно.

Ему хочется, чтобы оно оставалось таким подольше.

Возможно, всегда.

Задача Зуко — возродить свою нацию или хотя бы попытаться, ему совсем не до того.

— Не называй меня так, — по итогу только кривится он, потому что, хотя Сокка называет его великим Лордом огня лишь с добродушным подтруниванием, а не всерьез или хоть сколько-нибудь ядовито, все равно ему не очень приятно слышать такое обращение от своих друзей.

— Ладно-ладно, — поднимает руки в мирном жесте и улыбается Сокка, не споря и тут же отступая. — Никаких великих Лордов огня, большой и злой огненный парень, — пусть Зуко и недовольно цокает языком на это, все же ничего не говорит — даже такой вариант обращения к нему лучше, чем предыдущий. — Расскажешь, что нового в твоих огненных землях?

Зуко рассказывает.

Со дня своей коронации он взял за привычку время от времени выбираться на улицы и общаться с людьми под видом обычного жителя нации огня. Хотя многие знают о шраме и портреты нового Лорда огня распространяются все сильнее, но мало кто видел его вживую, а сами по себе шрамы в условиях войны совсем не редкость, увы. Так что ему несложно слиться с толпой и притвориться обычным мирным жителем этих земель. Правда, сбежать от своей охраны становится все сложнее, а они, становящиеся лишь более опекающими, отказываются отпускать его одного.

Зуко даже не может их обвинить в излишней предосторожности, учитывая, что на него уже случалось несколько нападений. А еще то и дело появляются слухи и новости о том, как некоторые стараются сколотить сопротивление в поддержку Озая и возобновления войны.

Им несколько раз едва удалось предотвратить попытки нападения на земли племен воды и нации земли, призванные снова разжечь лишь едва начавшее затухать пламя ненависти.

Так что Зуко не знает с их опекой спорить, понимая — здесь не помогут никакие слова о том, что он в состоянии позаботиться о себе. Конечно, в его власти приказать им подчиняться ему, как Лорду огня, но у него продолжает вызывать горечь и сопротивление мысль о том, чтобы заставлять бояться себя собственных людей, да еще и верных ему. Поэтому все, чего Зуко может от них добиться — это требование держаться от него на расстоянии и также пытаться слиться с толпой, не привлекая к себе внимания.

К счастью, его охрана немного расслабляется, когда здесь Сокка, который всегда рад сопровождать его во время таких вылазок в город — одновременно и приятно, и немного оскорбительно то, что, похоже, ему охрану Зуко они доверяют больше, чем самому Зуко.

Но его попытки выдавать себя за одного из нации огня…

Агни помилуй!

Раньше Зуко надеялся, что рассказы о том, как они всей командой Аватара пытались притворяться здесь своими, а по итогу устроили танцевальную вечеринку, лишь сильное преувеличение. По итогу он убедился, что, скорее, это было преуменьшением.

— Вонг Огонь? Правда, Сокка? — недоверчиво спросил Зуко, когда они впервые собирались выбраться в город вместе, при этом с некоторым отвращением глядя на накладную бороду Сокки, пока он демонстративно покручивал свои фальшивые усы, с важным видом отвечая:

— Не завидуй тому, что я лучше вписываюсь в ряды твоих людей, чем ты.

Удивительно то, что каким-то образом, с таким нелепым образом и именем, ему и правда удается вписаться и никто, кажется, не подозревает ничего неладного. Возможно, дело в том, что люди обычно отвлекаются на его обаяние и умение улыбками и шутками отвести любые подозрения.

Зуко нравятся эти вылазки, особенно, когда они вдвоем.

Нравится общаться со своими людьми — это лучший способ узнать о том, что им нужно и как помочь, об их бедах и лишениях. Просто пойти и спросить самому.

Конечно, поначалу ему, прислушивающемуся к разговорам и самому беседующему с ними, приходилось улавливать много нелестного в свой адрес. Он вскоре выясняет, что был прав — хотя есть множество тех, кто поддерживал и поддерживает Озая, тактика запугивания не привела к тому, что собственный народ его полюбил. Многие относились к Зуко с опаской не потому, что надеялись — он будет похож на своего отца. А, напротив — потому что этого опасались.

Большинство людей, не обладавших привилегиями и измученных тем, как война отбирала у них все больше и больше, хотели и хотят лишь спокойствия, а не очередного жестокого, жаждущего крови и завоеваний правителя на троне.

Постепенно разговоры из настороженных, испуганных, презрительных стали недоумевающими, потом осторожно-одобрительными, а следом даже начали происходить случаи, когда Зуко слышит о себе совсем восторженные слова, что заставляет его смущаться и недоумевать. Конечно, остается множество тех, кто презирает его и ненавидит, считает, что за сто лет они слишком далеко продвинулись и слишком многое отдали войне, чтобы теперь вдруг сдаться, отступить, проявить слабость.

Но среди настроенных более нейтрально или отрицательно по отношению к войне появляется все больше тех, кто начинает верить и Зуко, и в Зуко.

Ему обычно удается неплохо скрыть свои эмоции по этому поводу — и счастливые, и испуганные, потому что от этого становится лишь еще страшнее подвести своих людей. А вот Сокка никогда ничего не скрывает. Он всегда радостно расспрашивает благосклонно настроенных людей о Зуко, старательно нахваливает нового Лорда огня. Если слышит о нем теплые слова — радуется так, будто это им самим восхищаются.

Хотя, кажется, частично Сокка рад потому, что благодаря этому у него появляются новые поводы дразнить Зуко. Но по большей части он искрит таким искренним счастьем, когда получает очередное подтверждение того, как народ огня постепенно проникается теплом к своему новому правителю и начинает его любить, что сложно понять, как на это реагировать.

До сих пор Зуко иногда забывает, что в этом мире есть люди, которые по-настоящему ценят его и радуются его успехам.

К этому сложно привыкнуть.

Но сам процесс привыкания точно не неприятный.

* * *

— А еще наш новый Лорд огня такой красавчик, правда? Просто не налюбуешься! Конечно, у его шрама ужасная история, но он делает его таки-и-и-им… — жизнерадостно распинается и изображает театральное придыхание Сокка перед несколькими смущенно, но радостно хихикающими девушками.

Те как раз обсуждали, какой из нового Лорда огня завидный и выдающийся во всех отношениях — включая внешность — жених в тот момент, когда они двое проходили мимо.

Увы, Зуко не успел вовремя оттащить Сокку подальше, так что все привело к этому.

Догадываясь, что ему не понравится окончание начатой фразы, он отрывает свое слишком теплое лицо от ладоней — впервые благодарный шраму за то, что хотя бы частично скрывает красноту, а остальное собираясь списать на жару.

Даже если сегодня на удивление прохладный как для этих земель день.

Следом Зуко хватает Сокку за предплечье и на этот раз, не оставляя ему шанса продолжить, все же оттаскивает от хихикающих девушек, которые, кажется, уже не уверены, кем восхищаются сильнее — новым Лордом огня или очаровательным, нахваливающим его парнем перед ними. При этом он старается держать лицо в тени и натягивает капюшон пониже. Вдруг одна из них поймет, что в разговор вмешался сам предмет разговора?

Вероятность невелика, но лучше не рисковать.

Когда Зуко наконец уводит хохочущего Сокку подальше, тот весело произносит:

— Не знаю, чем ты так недоволен, хмурая огнебулка. Я всего лишь поощряю тенденцию положительного отношения людей к своему новому, заслуживающему этого правителю, и слежу за тем, чтобы у тебя было побольше поклонниц!

— А я не знаю, как до сих пор не поджег тебя и откуда у меня на это выдержка, — бросает на него острый взгляд Зуко, но Сокка лишь улыбается и жизнерадостно отвечает:

— Я и сам не знаю!

Зуко ничего не может поделать с ответной, расплывающейся по его губам улыбкой, которая, впрочем, очень быстро меркнет, пока успевшее возникнуть согревающее чувство внутри обмерзает так, что никакой магией огня его не растопить. Он не собирается произносить это вслух, и так уже знает, что Сокка — любой из друзей — на такого рода высказывания ответит. Но не успевает остановить себя до того, как тихие, неуверенные слова уже вырываются изо рта.

— Возможно, не следует поощрять людей положительно ко мне относиться. Иначе их грядущее разочарование будет куда тяжелее.

Одна из вещей, с которыми Зуко пришлось столкнуться с того момента, когда он стал Лордом огня — ужас от свидетельств и доказательств того, как много было убито людей его собственной нации потому, что они посмели воспротивиться идее вечной войны и завоевания остальных народов. Это продолжалось еще со времен Созина, но в дни царствования Озая сильно обострилось. Кого-то казнили публично, в назидание, но множество, подавляющее большинство смертей были скрыты в попытке создать иллюзию идеального мира, где вся нация объединена одной идеей величия за счет кровопролития.

Кому-то удавалось сбежать, но таких было совсем, совсем немного. Кого-то вместо того, чтобы убить, запирали в никому неизвестных, особенно суровых тюрьмах и заставляли работать кошмарным, все равно постепенно убивавшим их трудом. Когда Зуко удалось найти несколько колоний таких людей, тех, кто был лишен свободы по политическим причинам, они были в настолько плохом состоянии, что у него в голове мелькнула ужасная мысль — милосерднее было бы сразу их казнить. Возможно, как раз в этом и заключалась идея.

Отсутствии милосердия.

Конечно, он сделал все, чтобы вернуть каждого из них людей на родину, их семьям, дать возможность вновь по-настоящему жить.

Но есть вещи, которые невозможно стереть и забыть.

Даже приблизительные цифры тех, кто был казнен подобным образом, за сопротивление идее войны — ужасают, а ведь они наверняка далеки от реальных, которые должны быть гораздо выше. Хотя при этом все равно не сравнятся с тем, как пострадали из-за нации огня народы воды и земли, а тем более воздушные кочевники, которых не осталось вовсе. Нести на себе не только бремя Аватара, но и бремя последнего из своего народа — иногда Зуко вовсе не представляет, как Аанг выдерживает все это, еще и с улыбкой.

Но все же Созин, Азулон и, в особенности, Озай нанести ужасающий, непоправимый вред всем людям, в том числе и своим.

Сто лет ненависти, крови, смерти.

Сколько сотен лет понадобится, чтобы это исправить?

Чтобы люди нации огня перестали смотреть с презрением и отвращением друг на друга? Чтобы брат прекратил идти против брата? Чтобы остальные нации прекратили их ненавидеть, не забыв, но хотя бы начав прощать все, ими совершенное?

Сколько времени понадобится, чтобы искупить все грехи?

Возможно ли это?

А что может сделать и что делает Зуко для исправления всего этого? Да, он пытается, так, так сильно пытается. Каждый раз, когда кто-то из друзей оказывается здесь — они ужасаются его состоянием, сердятся на него, заставляют есть, спать, едва не умоляют хоть немного заботиться о себе.

Хотя Зуко чувствует себя виноватым за то, что заставляет их беспокоиться, разве забота о себе — его первостепенная задача? Куда это вписать в огромный список дел, который лишь пополняется, сколько бы он ни работал?

Ведь и Созин когда-то был неплохим правителем и человеком, другом Аватара. Тем, кто правда пытался сделать все правильно.

Но потом все равно пошел по неверному, ужасному пути, все еще считая его правильным.

Да, если рядом кто-то из ребят — Сокка, Аанг, Катара, Тоф — Зуко куда легче верить, что он никогда не свернет на эту дорогу. Но сейчас, когда Сокка только что так радовался, слыша от его людей хорошие слова об их новом Лорде огня, страх пережимает ему горло и сопротивляться этому становится особенно сложно.

Что, если кровь окажется сильнее убеждений, и однажды Зуко превратиться в Азулона?

В Озая?

В Созина, продолжающего верить в свою правоту даже тогда, когда принялся строить свое царство на крови и костях невинных людей?

Что, если…

— Сто лет войны, Сокка, — приглушенно продолжает Зуко, наблюдая за тем, как улыбка соскальзывает с губ Сокки, а его глаза становятся серьезными и переполненными той страшной и пронзительной, многовековой тяжестью пережившего, видевшего слишком многое старца, какой не должно быть ни у кого их возраста. — Сто лет, на протяжении которых в моем народе воспитывалась ненависть. Мы все здесь изранены и истекаем кровью, но не так, как твои люди или люди нации земли. Наши раны не физические. Наша кровь — это яд, отравляющих и нас самих, и тех, кто вокруг. Здесь есть хорошие люди, Сокка. Те, кто заслуживают спасения и лучшей жизни. Кто-то всегда был против войны, кто-то предпочитал держаться в стороне от всего этого. Они просто хотят жить. Мирно и спокойно. Но так, так много тех, кто переполнен ненавистью и не желает ее отпускать.

Голос Зуко становится ниже и отчаяннее, а Сокка смотрит на него внимательно и немного грустно, без тени недавнего веселья, когда серьезно отвечает:

— Но люди способны признавать свои ошибки и меняться. Ты сам изменился. Или не изменился, а, скорее, перестал пытаться быть тем, кем никогда не был, из-за чего стал лучше. Стремишься и дальше к этому. Разве ты — не отличный пример для твоего народа? Для всех народов.

От этих слов в горле Зуко странно першит, но он качает головой и севшим голосом произносит:

— Наоборот. Я — это не очень хороший пример, Сокка.

«Зато ты — отличный», — не хватает у него сил на то, чтобы сказать это вслух.

Потому что Зуко на изменения и признание своих ошибок понадобилось так, так много времени, а по пути он наделал их еще больше. Его настолько разрывало между страхом отпустить три года погони за аватаром, за надуманной честью, за всем, во что так долго верил — и тем, чего хотел на самом деле, к чему стремилось сердце, что это было больно на физическом уровне.

В поступках Зуко с момента его изгнания и до момента, когда наконец присоединился к Аангу и ребятам, не было ни капли той чести, возвращением которой так грезил. Но как много всего понадобилось, чтобы наконец это принять.

Если бы только ему хватило сил признать все раньше…

Но прошлое в любом случае не изменить.

А Сокка? Иногда он ведет себя, как идиот. Может нести несусветную чушь. Бывает вспыльчив в своих суждениях — хотя даже близко не так сильно, как Зуко.

Зато у него никогда не было проблем с тем, чтобы признавать свои ошибки.

Становиться лучше.

Поначалу он едва выносил Зуко — не без оснований, — но это не помешало ему увидеть человека за пределами ненависти, вызванной всеми сотворенными нацией огня зверствами, и назвать его своим другом. Когда-то Сокка произносил много ерунды на счет женщин и их места в мире, но реальные примеры перед его глазами, и Катара, и Тоф, и Суюки, и Юи, и множество других, заставили пересмотреть свое мнение. Теперь он из тех, кто может прочитать многочасовую возмущенную лекцию, если услышит от кого-либо какие-то предвзятые, унизительные речи в адрес женщин.

Но при этом Сокка никогда и не отрицает того, каким был и что говорил раньше, не пытается притвориться кем-то лучшим. Если бы все люди так, как он, умели признавать свои ошибки и учиться на них, этот мир был бы гораздо лучшим местом.

Поэтому Зуко совсем не удивлен, что именно он — тот человек, который произносит это.

— То, что ты умеешь признавать свои ошибки и учиться на них, не значит, что это умеют многие, — произносит он до того, как Сокка начал бы оспаривать предыдущие слова — а он точно начал бы. — Ты сам знаешь, сколько раз я ошибался прежде, чем наконец смог сделать правильный выбор. А мои люди… — Зуко шумно выдыхает.

Их учат, что признание ошибок — это слабость.

Нация огня не ошибается.

Кто считает иначе — должны быть сожжены, как предатели и изменники.

Это ужасно, но это правда, и Зуко, как никто понимает своих людей — он сам такой же, как они. Потому ему так до страшного близко их упрямство в нежелании признать, что все, во что они верили годами, десятилетиями, целое столетие, за что держались и на чем строили свой мир — было не только ложным, но и ужасным.

— И среди наших людей много ненависти, Зуко. Ты сам знаешь, — хмыкает Сокка с горечью, и Зуко не может это отрицать.

Но…

— Разница в том, что ваша ненависть обоснована, а наша — взращена, — хмуро отвечает он. — Мои люди ненавидят всех остальных, а иногда и друг друга. Весь остальной мир ненавидит моих людей и имеет на это право. Мы окружены и переполнены ненавистью везде, и снаружи, и внутри. Это длилось сотню лет, Сокка. Я верю, что может быть лучше, что мои люди могут быть лучше, и хочу этого. Но многие здесь слишком глубоко увязли в своей ненависти и не хотят ее отпускать. А я не уверен, что именно я — тот человек, который может помочь кому-то стать лучше.

Ему страшно это произносить. Потому что Сокка — один из самых близких и дорогих для Зуко людей, пугает даже мысль о том, что он сейчас согласится, развернется и уйдет, придя к выводу, что народу огня действительно нужен лидер получше.

Конечно, ему понятно, насколько это чушь.

Он знает Сокку и знает, что тот никогда так не поступит.

Но еще Зуко знает себя и знает, насколько иногда в своих страхах может быть нелогичен. Да и в целом у него бывают проблемы с логикой, когда речь заходит о личном, задевающим что-то глубинное, важное, уязвимое. Несколько секунд Сокка смотрит на него таким взглядом, что по нему ничего не распознать, а затем вдруг твердо кивает словно самому себе. Так, будто принял какое-то решение.

После чего он уверенно хватает Зуко за руку и решительно произносит:

— Пойдем-ка. Кажется, мне нужно кое-что тебе показать.

Они не идут.

Они бегут, хоть и не так, что это вызывает тревогу, как побег от чего-то или к чему-то ужасающему. Скорее, словно к чему-то важному.

Но Сокка — один из тех немногих людей, кому Зуко доверяет безоговорочно, так что легко и без вопросов позволяет ему себя вести, подстраиваясь под чужой темп и ощущая легкое любопытство. Еще немного сочувствуя своей охране — они все тренированные бойцы, но, выхватывая их краем зрения, он понимает, что бедняги едва за ними поспевают.

Когда лишь едва запыхавшийся Сокка останавливается, то хватает Зуко за плечи, ставит его впереди себя и приказывает:

— Смотри.

Заставляя удивленно моргнуть. На что смотреть-то? К слову, Зуко вообще-то — Лорд огня, не тот человек, которому приказывают, но речь о Сокке. Да и произносит он это так, без нажима, без злости, лишь с твердой, убежденной в важности этого настойчивостью, что сопротивляться и не хочется.

Так что Зуко смотрит.

Это — одна из школ нации огня и площадка, на которой играют дети. Они смеются, дразнят друг друга, толкаются, но добродушно и по-дружески, без намерения причинить реальный вред или боль. Конечно, картина открывается приятная и согревающая, но Зуко все еще не уверен, зачем именно Сокка ему это показывает, и тот, словно читая его мысли, в этот момент спрашивает:

— Ты помнишь, как мы решили опробовать идею учеников по обмену?

Конечно, Зуко помнит.

Идея была шаткой, настораживающей, опасной. Они решили для начала попробовать по одной школе в каждой нации, при этом пристально следя за учениками, чтобы тут же пресечь все и вернуть их домой, если хоть что-то пойдет не так. В случае взаимодействия детей народов земли и воды опасений почти не было, но когда речь заходила о народе огня…

Ему казалось, это должно обернуться катастрофой.

Не обернулось.

Поначалу атмосфера была довольно напряженной, неловкой, настороженной, но затем это просто ушло. Испарилось. Назревающие конфликты растворились в природном детством любопытстве, их желании узнать друг о друге, о других нациях, о том, какова жизнь за пределами привычного пузыря. Зуко продолжает требовать отчеты об этом и сам несколько раз приходил в ту школу, которая находится на его землях, но был слишком сосредоточен на том, чтобы выявить любые возможные проблемы.

Так что совсем не обратил внимание на самое главное.

На то, что видит прямо сейчас, только теперь понимая, что Сокка привел его в ту самую школу. Когда удивленный Зуко оборачивается, то замечает, как смуглое, до этого серьезное лицо расплывается в довольной, счастливой улыбке.

— Видишь? — произносит Сокка довольно, и озвучивает то, за чем наблюдают они оба: — Здесь есть и дети нации огня, и народа земли, и племен воды, и те, кто не обладает магией, но им нет никакого дела до конфликтов и ненависти взрослых. Когда возникла эта идея, мы все боялись, чем это обернется. Я хоть и притворялся, что уверен в успехе, скажу по секрету — это не так…

— Не такой уж и секрет, — на этот раз закатывает глаза Зуко.

Все равно сейчас он никакой не Лорд огня, а обычный житель здешних земель, в этот момент вспоминающий, как нервно Сокка улыбался в те дни и насколько неловкими были его шутки.

Но тот игнорирует его, продолжая:

— Ты кое в чем прав. Взрослые действительно могут быть невероятно упрямы в своей ненависти и нежелании признавать, что десятилетия их жизни — сплошной обман и жестокость. Скучные, унылые старики. Не говори моей Пра-пра, что я так сказал, с нее станется меня палкой избить. Она как раз не такая. Среди них всех, конечно, бывают разные, но многие действительно не хотят меняться. Мы ничего не можем с этим поделать, как бы не пытались. Но дети? Посмотри на них. Посмотри, Зуко.

Последние слова Сокка повторяет настойчивее, вновь разворачивая его и заставляя посмотреть, когда продолжает:

— Им нет дела до того, что взрослые сказали ненавидеть друг друга. Они куда искреннее нас в проявлении своих эмоций — как плохих, как и хороших. Еще не научились тому, что такое ложь и притворство. Может, поначалу они и подумывали нападать друг на друга, потому что наслушались всякого, но затем лучшее в них взяло верх. Вот они и им все равно, кто маг огня, кто маг воды, кто маг земли, а у кого магии нет — главное, что они все здесь, могут играть, веселиться и дружить.

Вновь развернув к себе Зуко, который легко позволяет все это, Сокка серьезно заглядывает ему в глаза и произносит:

— Мы не может исправить все, что наделали сто лет войны и ненависти. Но ты уже многого добился, Зуко. Теперь посмотри еще и на этих чрезмерно заботливых придурков, твою стражу, которая следует за тобой по пятам. Они мне уже все уши прожужжали о том, что я должен уговорить тебя побольше спать и есть. Послушай, как люди отзываются о тебе — они верят в тебя и верят тебе, потому что ты это заслужил. Посмотри на этих детей. Мы можем помочь им вырасти лучше, чем наши предки. Лучше, чем наше поколение. Лучше, чем мы сами. Может быть, ты не замечаешь и не понимаешь этого, потому что продолжаешь трудиться каждый день во благо своего народа и у тебя нет времени остановиться, оглянуться, задуматься. Но тогда я буду тем, кто тебя остановит и покажет. Ты уже многое делаешь, Зуко. А сделаешь еще больше. Лучше. И ты в этом не один. Да, мы не можем быть рядом постоянно, но у тебя всегда есть наша поддержка. Аанг, Катара и Тоф со мной точно согласились бы. А твой дядя наверняка был бы оскорблен даже намеком на то, что он — не твоя постоянная опора. Ты не один и ты больше, чем справляешься, Зуко. А я всегда могу вовремя появиться, как герой на фоне заката, чтобы напомнить тебе об этом.

Серьезные интонации Сокки в конце его речи вновь сменяются лучезарное улыбкой и легким поддразниванием, но взгляд все равно остается твердым и внимательным. Ощущая, как в горле застревает ком, Зуко обдумывает все, что сейчас услышал, и ему едва удается выдавить из себя слова:

— Может, в чем-то ты и прав, — ощущая, как, возможно, лишь временно, но все же отступают его страхи, позволяя вдохнуть.

Улыбка Сокки становится шире и ярче.

— Скажи честно, пламенный красавчик, тебе физически больно хоть немного признавать мою правоту, правда?

— Сейчас корчиться от боли начну, — сухо отвечает Зуко.

Когда Сокка начинает смеяться, он чувствует, как собственные уголки губ приподнимаются в улыбке. Вновь вскользь взглянув на веселящихся детей — будущее, которое обязательно будет светлее и лучше, чем прошлое, сами его таким сделают для них, вместе — Зуко вновь оборачивается к нему.

Слушает заливистый хохот, смотрит на сияющее лицо.

«Спасибо, Сокка», — думает он

Пока у Зуко такие друзья, ему кажется, что для них вместе и перевернуть мир не станет проблемой, если это понадобится.

День начинает казаться еще немного светлее.