Шариковщина.. (джен)

Квартира Калабуховского дома, где располагалось домоуправление, сотрясалась от буйства, разнузданного веселья и пьяного шума. За окном вечерняя мгла окутывала московский переулок, а внутри квартиры царил настоящий хаос. Оборванные обои, пустые бутылки, перевернутые стулья свидетельствовали о разгроме, устроенном тремя приятелями. На захламленном столе лежало несколько плакатов агитматериалов, растрепанных и исписанных разноцветными красками. На них изображались карикатуры на капиталистов, помещиков и эксплуататоров всех мастей. Один рисунок изображал толстого капиталиста в цилиндре с озверелой физиономией, мешком денег в левой руке и револьвером в правой. Другая карикатура показывала двух рабочих — одного с винтовкой, а другого с красным знаменем, шагающих по трупам буржуев к светлому будущему.

Шариков, оседлав стул, сидел посреди всего этого беспорядка, перебирая струны своей старой балалайки. Его глаза блестели злобным огнем, когда он пел громким хриплым голосом антибуржуйские частушки, им сочиненные по случаю.

А в Москве буржуев,

Эх, да расстрелять пора!

Морды толстые дрожат —

Бздят ведь сучьи потроха!

Его голос перекрывал звон посуды и звуки озорной матерщины двух его собутыльников — членов домоуправления Жаровкина и Пеструхина, выражавших таким образом восхищение экспромтом Шарикова. Хотя оба деятеля и заявляли о своей принадлежности к пролетариату, на деле это были обычные маргиналы, мутное облако которых поднял так называемый государственный переворот 1917 года.

— За это надо выпить! — пьяно пробасил Жаровкин.

Предложение приятеля суетливо поддержал Пеструхин, доставая откуда-то из-за дивана бутылку самогона.

Шариков оживился при виде бутылки и довольно оскалился, протягивая граненый стакан

— Буржуи! Партия большевиков вам глаз на жопу натянет! — рычал Шариков, опрокидывая в рот бормотуху.

Услыхав его возглас собутыльники захлебнулись от восторга.

— Товарищи! Товарищи! — заорал Пеструхин во все горло. — Что мы видели вокруг себя до революции? Богатеи, вот кто был виноват во всех наших бедах! Паскуды эти жили припеваючи, отдыхали на дачах да курортах, жрали-пили в три глотки, а мы-то терпели голод и холод. А вот сейчас хер им, а не сладкую жизнь!...

Жаровкин махнул рукой, поморщившись после очередного стакана самогона.

— Да разве эта обосранная буржуазия стоит внимания? Вот Ленин пришёл — порядок навёл! Рабочим людям свободу дал, хлеб и землю!

Пеструхин громыхнул кулаком по столу так, что подскочили и задребезжали бутылки и стаканы.

— Правильно! Теперь мы хозяева! А эти господинчики пусть знают своё место!

Разговор постепенно перешел в русло обсуждений последних указов советской власти, приказов городских властей и распоряжений начальника домоуправления товарища Швондера. Время от времени обсуждение прерывалось очередной песней Шарикова, который уже порядочно набрался самогонки и теперь совсем потерял чувство меры.

За окнами шумел ветер, раскачивая ветки деревьев и гоняя пыль по грязным московским улицам. В квартире же было тепло и душно от табачного дыма и перегара. Так продолжалось до глубокой ночи, пока друзья окончательно не выдохлись, и завалились спать гурьбой прямо на полу среди разбросанной еды и осколков посуды.

А этажом ниже, у себя в квартире, профессор Преображенский сидел на диване горестно обхватив ладонями свою ученую лысину. Разумеется он слышал дикий гвалт и понимал, что отныне Шариков полностью обрел свою личность Клима Чугункина.

— Есть лишь только один способ... — прошептал русский светило медицинской науки.

Его лицо посуровело, а ладони сжались в кулаки...