Проверено на грамотность 
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Первые трое суток, прошедших с нашего воссоединения, выдаются… загруженными. Настолько загруженными, что предыдущий переезд Рокки на «Аве Марию» по сравнению с нынешним кажется цветочками. Все, что эридианец перетаскивает ко мне — а этого «всего» куда больше, чем в прошлый раз, — приходится тщательно промывать азотом (Рокки придерживается мнения, что лучше перебдеть, и я его понимаю; «Аве Мария» теперь — единственное средство передвижения на много миллионов километров окрест), а потом думать, как разместить в отсеках.
Позднее, уже отстыковавшись от почти лишенного энергии «Объекта А»(1), но еще не стартовав, мы проводим плановую проверку всех систем перед четырехлетним полетом… Одним словом, приходится повозиться. Неудивительно, что теперь, когда мы легли на курс, я чувствую себя как выжатый лимон.
— Расскажи мне об эридианской культуре, — прошу я, присев на старое место у ксенонитовой перегородки и морщась от тянущей боли во всем теле.
— Что ты хочешь узнать, вопрос? — тут же поворачивается ко мне Рокки. Я заметил за ним эту привычку незадолго до расставания. Эридианцы пентадекстральны(2) и слышат всей поверхностью тела — однако Рокки, кажется, неосознанно перенял это движение у меня. Сейчас это смотрится тем забавнее из-за того, что он держит «задней» рукой какое-то приспособление, а еще двумя продолжает курочить его, то ли целиком переделывая, то ли улучшая.
— Даже не знаю, — признаюсь я. Разбираться в биологии друг друга было проще, там мы просто последовательно перебрали основные функции живого организма. — Просто… надо же мне понимать, к чему быть готовым при встрече с твоими соотечественниками?
— Не понимаю последнее слово.
— С другими… эридианцами, — на середине фразы меня разбирает судорожный зевок. Возможно, между проверкой и стартом стоило поспать больше трех часов, но я иррационально не хотел задерживаться.
— У моего народа нет специального приветствия для инопланетян. Не было нужды придумывать.
Я смеюсь. Сарказм удается ему все лучше и лучше.
— Уел.
— Грейс не еда. Грейс глупый землянин, который не спал двадцать пять часов, не запомнит ничего из моего рассказа и потом будет переспрашивать.
— Все, понял! — я вскидываю руки, сдаваясь. — Признаю поражение и отступаю на подготовленные позиции.
…Возможно, плашмя падать на койку после трех дней физического труда — не самая лучшая идея в условиях полуторной гравитации. Я с трудом сдерживаю стон.
— Ты в порядке? — тут же реагирует со своей территории Рокки. Реагирует сдержанно — когда он действительно встревожен, то вытягивается выше и нередко принимается простукивать окружающие поверхности, оценивая обстановку.
Я молча показываю ему оттопыренный большой палец. На устный ответ нет ни сил, ни желания — сон наваливается мгновенно.
* * *
Следующее утро наступает… наступает, в общем.
Иначе говоря, меня поднимает пронзительный вопль. Я бы назвал его дельфиньим, если бы в тот момент хоть что-то соображал. А так я без единой мысли подрываюсь с койки к ксенонитовому барьеру, ударяюсь об него лицом и грудью, да так и застываю, осоловело таращась на источник звука.
Которым оказывается Рокки.
Эридианец за прозрачной перегородкой мечется туда-сюда, продолжая что-то говорить на повышенных тонах — нет, не громко, а на октаву выше обычного. Я несколько раз моргаю слипающимися глазами и с трудом начинаю вычленять знакомые слова:
— …в маленьком отсеке внизу, тот лист, которым ты ее заделал, отошел. Грейс, вопрос? Ты проснулся. Ты слушаешь, вопрос? — он даже останавливается и дважды притопывает одной из рук. Наверное, возмущенно.
Я утыкаюсь лбом в чуть теплый ксенонит и как могу внятно прошу:
— А теперь помедленнее. Раза в полтора. И четче, если можно.
— Ты же проснулся! — теперь уже явно негодует Рокки, вскидывая вверх пятиугольное туловище.
— Наполовину. На меньшую. Так что случилось?..
Оказывается, какой-то из моих и наших недавних маневров разворота, стыковки-расстыковки и разгона все-таки доконал мою старую заплатку в складском отсеке под спальней, и у нас опять возникла утечка воздуха. Бортовой компьютер, должно быть, отправил уведомление на один из экранов командного отсека, но предупреждение голосом сделал бы дней так через… несколько. Десятков. Когда давление упало бы хотя бы на десять процентов.
А Рокки, мой верный Рокки обнаружил проблему почти сразу же — и почти сразу же подрядил меня ее решать. Ворча при этом на безалаберность компьютеров и землян в целом и мою в частности.
Уже из-под пола спального отсека я напоминаю ему, что заплатка продержалась несколько месяцев — и что перед стартом, в невесомости, все было в порядке, иначе бы мы заметили.
Трещина в шпангоуте все там же, служившая заплаткой металлическая пластина — тоже. Шпангоут не настолько холодный, как после «рыбалки» в верхних слоях атмосферы Эдриана, когда утечка длилась почти сутки, и клей должен схватиться лучше. Но я решаю тоже перебдеть и отправляюсь в лабораторию за термофеном.
— Мог бы… не знаю… разбудить меня аккуратнее, — выговариваю я другу получасом позднее, закрывая за собой люк складского отсека. — Я в первую секунду вообще не понял, на каком я свете, а во вторую — решил, что корабль разваливается.
— С кораблем происходило именно это. А ты не реагировал на другие оклики.
— Не вздумай делать это постоянной практикой, — я потираю ушибленный при пробуждении лоб. Не помешает рассказать Рокки про фазы сна у людей (в начале нашего знакомства он сильно удивился, заметив, что я двигаюсь во сне; но тогда у нас еще не было словарного запаса для подробных объяснений, и я просто уверил его, что это в порядке вещей). Но сначала мне нужно чем-то заменить выветривающийся из крови адреналин. — Компьютер, кофе.
День обещает быть длинным.
* * *
Следующие несколько недель мы посвящаем тому, что можно назвать культурным обменом, хотя скорее это обмен биологический. Мы обсуждаем природу наших планет!
Я узнаю, что биосфера на Эрид схожа по строению с биосферой земных океанов. Плотная горячая атмосфера планеты — идеальная среда для всевозможных летающих и парящих организмов, начиная от «бактериального супа» в ее верхних слоях и заканчивая радиально-симметричными птицами всех размеров и видов в нижних. Рокки мастерит для меня из ксенонита фигурку одной такой «птицы» — у нее покрытое твердым панцирем тело и пять длинных узких крыльев, которые, судя по всему, движутся по часовой стрелке. Да Винчи при виде этого живого вертолета заплакал бы от восторга.
Рокки, в свою очередь, не перестает поражаться тому, как сильно земная жизнь зависит от количества поступающего света (на Эрид смена сезонов диктуется в основном воздушными массами, но бури там — ужасающей силы. Я невольно вспоминаю рассказ Роберта Шекли об ураганной планете Карелла(3)).
— Удивительно! Когда строили космический лифт, много изучали бактерии из верхних слоев атмосферы. Но они не выживали внизу даже при том же давлении и температуре. Думаешь, им был нужен свет? — вслух размышляет эридианец.
Разумеется, после такого я не могу не поведать ему о земном фитопланктоне и его роли в пищевой цепи.
В свою очередь я узнаю, что атмосфера Эрид содержит столько патогенов, что стерилизация пищи горячей кровью и ротовое отверстие, закрытое панцирем, — для эридианцев самая что ни на есть эволюционная необходимость. Надеюсь (если мы долетим до Эрид и ничто не прикончит нас по пути, если я смогу питаться таумебами(4), если эридианцы не отнесутся ко мне как к пришельцу-ксеноморфу… сплошные «если»), какой-нибудь эридианский микроб не решит, что я идеально подхожу ему в качестве среды обитания. С другой стороны, вряд ли атмосфера на стороне Рокки полностью стерильна, равно как и моя, а мы уже немало времени обмениваемся предметами через шлюз и оба до сих пор живы.
* * *
От биологии мы переходим к химии. Какое-то время между экспериментами с таумебами я выпытываю у Рокки, встречаются ли на Эрид соединения и вещества, нужные для функционирования хрупкому человеческому организму. Увы, не слишком успешно. Все-таки мой друг — инженер («а не…» — язвит мой внутренний голос с интонациями доктора МакКоя), и если соотнести разноязычные названия элементов таблицы Менделеева мы можем, то дальше дело стопорится. Одни аллотропные модификации ксенона, которые, с моей точки зрения, даже не должны существовать в нормальных в эридианском понимании условиях, чего стоят.
— Ученые эридианцы разберутся в понятиях и придумают, как тебе помочь, — уверяет меня Рокки, одновременно ковыряясь в чем-то похожем на воздушный фильтр. — Соберется много-много-много умов, будет большой-большой-большой ♫♫♪♪♫(5). Они найдут решение.
— Постой, что ты сказал? Подожди секундочку! — вскидываюсь я и подтаскиваю ближе открытый ноутбук. Я как раз недавно нашел программу синтезатора и теперь хочу ее опробовать. Англо-эридианский словарь у нас есть и продолжает пополняться, основные грамматические структуры я худо-бедно освоил — а вдруг нас с Рокки разделят, и придется общаться без переводчика?
Незнакомое слово я уже мысленно разобрал на ноты (благословенна будь пытка кружком музыки, на который меня запихнули в детстве), остальную часть вопроса тоже несложно сформулировать…
Я по-быстрому вбиваю в синтезатор последовательность нот, на эридианском означающую «Что такое ♫♫♪♪♫, вопрос?», и запускаю программу.
На мой взгляд, выходит вполне благозвучно, но Рокки от этой мелодии почему-то аж подбрасывает. Он стремглав отскакивает к дальней стенке отсека и замирает там, вскинув вверх две конечности с растопыренными клешнями, как испуганный краб.
— Что?!.. — тут пугаюсь уже я. Я нечаянно нарушил какое-то эридианское табу? Рокки теперь смертельно оскорблен и по правилам своего народа должен вызвать меня на поединок? Да он даже в шаре уделает меня всухую… Господи, о чем я думаю?!
— Не делай так больше, — просит эридианец, и в его речи отчетливо слышна дисгармония. Второй раз слышу, чтобы он не мог совладать с собственным голосовым аппаратом — первый был, когда он только очнулся после Эдриана.
— Хорошо-хорошо, приятель, не буду, — я нервно вскидываю открытые ладони. — Только скажи, что именно я сделал не так?
— Голос. Мертвый, — второе слово так искажено, что я едва его понимаю. Но Рокки справляется с собой и продолжает уже более чисто: — Ни у одного эридианца такого не бывает.
Вот оно что. Я случайно показал парню, как работает эффект зловещей долины.
Хорошо, что из нас двоих идеальная память именно у него, и он переводит на слух, иначе я бы перепугал его до полусмерти еще при нашем первом (ладно, четвертом) контакте.
— Прости! — снова винюсь я, протягивая руку, чтобы коснуться ксенонитовой стенки. — Не знал, что обычный электронный инструмент для тебя звучит так жутко.
(Возможно, знакомить его с земной музыкой, как я планировал, все-таки не стоит. В динамиках дело или в самом качестве записи, но я не хочу стать причиной эридианского эквивалента сердечного приступа).
Рокки подходит ближе и кладет раскрытую клешню напротив моей руки. Ксенонит между нами теплеет.
— Я тоже не знал, что тебе плохо от низких частот.
Я против воли фыркаю. Было дело, у Рокки однажды что-то очень долго (по его меркам) не ладилось, и в какой-то момент он с досады взвыл практически инфразвуком. Я в тот момент балансировал на лабораторном табурете и грохнулся на пол оттого, что внезапно закружилась голова.
— На Эрид инфразвук предвещает бурю, — Рокки покачивает панцирем — этот жест заменяет ему пожатие плечами. Он теперь иногда рассказывает о своей планете даже без прямого вопроса. Я, напротив, стараюсь лишний раз не вспоминать Землю, но сейчас не могу удержаться:
— На Земле инфразвук вызывают глобальные катастрофы — наводнения, землетрясения… Это инстинкт: если чувствуешь такое, беги как можно дальше. Но, в отличие от животных, люди его почти утратили и не реагируют, если только источник, — я постукиваю пальцем по прозрачной стенке, — не точечный или не очень мощный. И все-таки… — тут я вспоминаю, с чего мы начали. — Что означает это твое слово?
Рокки в задумчивости сцепляет под туловищем две руки.
— ♫♫♪♪♫ — это когда много эридианцев говорят и думают одновременно. Вместе. В ♫♫♪♪♫ они умнее, чем поодиночке и суммарно. Это помогает найти решение задачи.
Пару секунд я перевариваю это объяснение.
— Так вы телепаты?!
— Что означает последнее слово, вопрос? Земляне тоже так умеют, вопрос? — Рокки приподнимает туловище, и его голос вибрирует с почти болезненным любопытством.
Если только я правильно понял… Господи, как же жаль его разочаровывать!
— Вы… эм-м… читаете мысли друг друга? Идеи? Думаете все вместе?
— Да, да, да! — он опять кладет руку на ксенонит и тоже постукивает пальцами. Прислушивается ко мне. Я бы даже сказал — лихорадочно вслушивается. То есть вглядывается. Тьфу.
— Нет, люди так не умеют, — со вздохом отвечаю я. — Это фантастика, выдумка. Мы просто придумали инопланетян и мифических персонажей со способностью читать скрытые чужие мысли, а потом дали этой способности название.
— Эридианцы в ♫♫♪♪♫ не чувствуют то, что скрыто, — тихо и словно на остатках запала отвечает Рокки, опустив тело почти к самому полу. — Они издают особый низкий звук, и пока он есть, каждый может подумать то, что хочет, чтобы узнали остальные.
— Хорошо, пусть будет «гудение»(6), — решаю я. Надо добавить новое слово в базу данных на ноутбуке. Но потом. Пока моя главная забота — это Рокки, который сложился на полу, поджав все конечности, и теперь выглядит как… ну… как камень, над которым с разных сторон торчат пять локтей.
— Я долго был один,(7) — он старается говорить обычным тоном, но все равно проваливается на октаву вниз. — Слишком много раз спал, когда никто не наблюдал(8). Слишком долго не вступал в гудение. Надеялся… — он завершает фразу бессмысленным какофоничным аккордом и умолкает.
— Эй, — негромко зову я, прижавшись лбом к ксенониту. — Ты не один. Я с тобой. Даже если я по части телепатии абсолютное бревно.
Рокки молчит, и я уже начинаю думать, что он не ответит.
— Не понимаю последнее слово.
* * *
Ситуация с едой при ближайшем рассмотрении оказывается несколько более нерадостной, чем думалось. Жидкого питания для коматозников (читай: горькой растворимой дряни) мне хватит на сорок месяцев бессознательного состояния, но не на сорок месяцев бодрствования. А до Эрид — четыре года полета, и я категорически не намерен рисковать и снова ложиться в кому.
Таумебы, малую часть популяции которых любезно предоставил Рокки (когда их у тебя в топливных баках наплодилось двадцать два миллиона килограммов, любая отгрузка будет казаться ничтожно малой) и которых мне стоило большого труда отфильтровать из связующей жидкости, помогут растянуть питание для коматозников на больший срок, но и только. Они не содержат и половины необходимых мне витаминов и микроэлементов. (А еще они отвратительны на вкус — настолько, что после первой дегустации Рокки воочию увидел еще один способ, которым его знакомый «протекающий космический сгусток» может… хм… протечь. Он тогда был в диком ужасе, и я едва сумел объяснить ему, что не умираю).
Остается надеяться на загадочных эридианских ученых — и, как говорила на тренировках Илюхина, «самому не ploshut’». Что бы это ни значило.
В семь рук прошерстив загруженный на «Аве Марию» бэкап большей части Интернета (каждый — со своего ноутбука(9)), мы во всех подробностях выясняем, что именно недоедание и авитаминоз могут сделать с человеческим организмом.
Вы когда-нибудь видели эридианца, в буквальном смысле бегающего по потолку? Вот и я нет. До той минуты.
В общем, мы засучиваем рукава комбинезонов и принимаемся автоматизировать управление кораблем еще больше, чем это было сделано изначально — пока у меня достаточно времени и сил. В частности, я обучаю бортовой компьютер реагировать на голосовые команды Рокки. Это выливается в отдельную эпопею по придумыванию терминов, потому что сначала, не подумав, я делаю ключом эридианское словосочетание, которое переводится как «думающая машина» — а потом понимаю, что точно так же Рокки именует ноутбуки и прочее подобное оборудование, и компьютер реагирует на его речь к месту и не к месту. В результате право зваться думающими машинами остается за ноутбуками, а бортовой компьютер приобретает статус «механического начальника».
Увы, периодическую проверку всех систем я до самого пункта назначения буду вынужден проводить самостоятельно — Рокки с помощью своего пистолета-видеокамеры способен снять показания, но взаимодействовать с экранами или рычагами из ксенонитового шара не может, даже с помощью магнитов. Досадное упущение конструкторов корабля.
* * *
Течение месяцев можно отследить по тому, как мне становится все тяжелее преодолевать лестницы между отсеками (ускорение пятнадцать метров на секунду в квадрате — это вам не шутки), как на мне все сильнее болтается форменный комбинезон и какую измученную физиономию я вижу в отражающих поверхностях.
А еще я начинаю совершенно по-идиотски мерзнуть. На «Аве Марии» всегда поддерживается строго одна и та же оптимальная температура (возможно, еще после первого переезда ко мне Рокки она даже стала выше на десятые доли градуса. Теплопередачу с его территории через стенки обитаемого отсека и немного через ксенонит никто не отменял), но мне вечно холодно — сказывается потеря массы тела и недостаток энергии.
Особенно это неприятно условными ночами. Я ворочаюсь на койке, плотнее кутаюсь в одеяло, поджимаю ледяные ноги — и все равно не могу уснуть. Мешают озноб и космический вакуум в животе.
Рокки опять что-то мастачит за своим верстаком. Сейчас выдался редкий случай, когда для работы ему нужны сразу четыре руки, и он непринужденно балансирует на одной-единственной свободной. Я несколько минут наблюдаю за этим зрелищем, потом зажмуриваюсь, зарываюсь носом в подушку и принимаюсь считать овец: одна, две, три…
— Ты вибрируешь, — вдруг заявляет Рокки на сто сорок пятой. — Почему, вопрос?
От неожиданности сердце пропускает удар, и я рывком сажусь. И тут же чуть не падаю обратно — из-за того, что запутался в одеяле, а в глазах темнеет.
— Господи, не пугай меня так! Я тут вообще-то спать пытаюсь!
— Но не спал, — невозмутимо отвечает он и опускается на три руки. — Почему ты вибрируешь больше обычного, вопрос?
М-да, спасибо за комплимент. Так мой внутренний мир еще не описывали.
— Холодно, — я шмыгаю носом. Насморк, вызванный ослаблением иммунитета и (подозреваю) многомесячным пребыванием в атмосфере с давлением в одну пятую от нормального(10) — пакостная штука. — Организм пытается выработать тепло посредством мышечных сокращений.
Я знаю, эридианцы не знакомы с подобной проблемой — их тела продуцируют огромное количество тепла, и проблемой может стать разве что его отвод. Случаи героического самопожертвования в земной атмосфере в расчет не берем.
— Неэффективно, — констатирует он и угрохатывает в сторону воздушного шлюза, возле которого лежит его шар. — Жди.
— Что ты собираешься делать?
— Ксенонит проводит тепло. Температура внешней поверхности моего устройства будет выше, чем у твоей атмосферы. При контакте с ним ты станешь меньше терять тепло.
«Мое устройство» — это его шар-додекаэдр. Более подходящего названия на эридианском у него нет и, похоже, не будет. Эридианцы не додумались до идеи скафандра в привычном понимании, поскольку столкнулись с непреодолимой проблемой: вакуум не проводит звук, и если вышедший за борт эридианец оторвется от корабля, то полностью потеряет ориентацию в пространстве. Жуть.
Но постойте-ка…
— Ты серьезно намерен сесть рядом и греть меня?!
— Если это поможет, — он выкатывается из шлюза на мою сторону. О, эридианская (или, скорее, его собственная) прямота.
— Ты сюда не поднимешься.
— Робот поднимет.
— Думаешь, койка выдержит нас двоих? — скептически интересуюсь я. — Ты в два раза тяжелее меня, — «а теперь, наверное, уже в два с половиной», — а у нас тут полтора жэ. Сомневаюсь, что инженерные допуски распространяются на внутреннюю обстановку корабля.
— Если сломается, я починю, — небрежно отмахивается Рокки и скороговоркой подзывает роборуки.
…Койка под его весом и впрямь нехорошо скрипит и прогибается в середине. Я, заблаговременно отодвинувшийся на край, от этого практически сваливаюсь боком на шар. Неудачно; одна из вершин больно впивается мне в ребра через одеяло и комбинезон.
Но боже, какой же Рокки теплый. Особенно когда осторожно придвигается ближе и садится на нижнюю грань шара, подогнув руки под себя. Ощущение сравнимо разве что с тем, которое бывает, когда после целого дня в стылой лаборатории прилипаешь к ближайшей батарее.
— Тепло, вопрос? — негромко напевает Рокки.
— Тепло-тепло-тепло… — с троекратным повторением на эридианский манер бормочу я, прежде чем наглухо отключиться.
* * *
Новый распорядок приживается быстро.
На следующую ночь я просто стаскиваю матрас и прочие постельные принадлежности на свободный пятачок пола рядом с ксенонитовым туннелем. Робот, как и вся «Аве Мария», не должен был проработать дольше нескольких месяцев, и совершенно незачем каждый раз перенагружать его и крепления койки.
Для эридианцев нефизиологично долгое время ничего не делать, гораздо нефизиологичнее, чем для людей — эридианский мозг приспособлен к многозадачности. Тем не менее, Рокки с легкостью жертвует ради меня половиной суток (из-за нехватки сил я сплю все больше).
* * *
В особо удачные дни меня хватает на плановую проверку систем. В неудачные — только на то, чтобы лежать пластом. В такие, как сейчас — на то, чтобы вести разговоры, лежа пластом. Рокки поначалу тревожился и ворчал, что я зря трачу силы, но потом смирился: по крайней мере, когда он рядом, я не пытаюсь вставать.
Мы перебираем самые разные темы, от эридианских преданий и сказок (похоже, тема борьбы добра со злом и личностные архетипы одинаковы во всей галактике) до земных традиций («Зачем содержать животных, которые не приносят пользы, вопрос?»). Спасибо изобретателю диктофона; я постоянно держу запись включенной, надеясь рассортировать все несметные скопища узнанной информации когда-нибудь потом, если…
С учетом страшной слабости, легко появляющихся синяков и характерной рыхлости десен(11) это «если» рисуется все более туманным, но сил бояться уже тоже нет.
До Эрид осталось два месяца.
— И все-таки, это ваше гудение… оно используется только для массовых мозговых штурмов или и для чего-то еще? — спрашиваю я, удобнее пристраивая руку поверх ксенонитового шара Рокки. С учетом того, какой костлявой она стала, задача не из легких.
Несколько лет в постоянном контакте не прошли даром, и теперь мы без проблем понимаем друг друга. Рокки узнал множество английских идиом (хотя иногда у меня в памяти нет-нет да всплывает еще что-то новое), а я неплохо выучил устный эридианский. Точнее, самый распространенный на Эрид язык (если быть совсем точным, его версию в исполнении Рокки. Он сам признавался, что говорит на нем с акцентом). Забавно: мы оба являемся носителями основных языков своих планет.
— Оно бывает разным, — Рокки двумя руками плетет что-то из быстро застывающих нитей жидкого ксенонита. В какой-то момент он все-таки сдался и начал брать с собой в шар всевозможную мелочевку, которую требовалось отремонтировать или доконструировать. Каждый раз забавно наблюдать, как он пробирается ко мне от воздушного шлюза, двумя или тремя руками перекатывая шар, а в остальных держа все необходимое. — Его собирают старейшины, чтобы решить, что делать с тем, кто преступил закон, или ученые на время дискуссий. Иногда оно спонтанно возникает среди птенцов, — птенцами эридианцы называют своих подростков. Скорее всего, за непропорционально длинные конечности и малый по сравнению со взрослыми вес. — В гудение может вступить пара или родители с детьми, чтобы почувствовать друг другу.
— Постой, что значит «почувствовать»? — мне становится не на шутку интересно. — Ты же говорил, что вы же не умеете… ну… гудеть на расстоянии.
— Чтобы передать то, что нельзя выразить словами.
— А. У вас сложности с тактильными контактами, поэтому ваша эволюция нашла альтернативный способ, — понимающе улыбаюсь я.
— У нас нет сложностей. Это вам, мягкотелым землянам, зачем-то нужно давить и сжимать других землян, — он научился шутить совершенно серьезным тоном, так, чтобы его голос при этом звучал почти как обычно. Почти. Есть что-то неуловимое в самых последних нотах его фраз, для чего нет определения даже в музыке.
— К твоему сведению, это называется «объятия»!
* * *
Когда до Эрид остается две недели полета, Рокки принимается копаться в чертежах корабля.
— Мы выйдем на связь с орбитальной станцией лифта. Нужен любой передатчик. Если он есть на борту, я просто увеличу его мощность, если нет — придется его собирать, но так будет дольше, — объясняет он.
Я делаю вид, будто не забыл, что «Аве Мария» не «Энтерпрайз» и широковещательная система связи ей не полагалась с самого начала. Рокки ограничивается привычной колкостью в адрес дырявой человеческой памяти. Он беспокоится за меня, даже если старается этого не показывать (ну, на свой лад старается).
Просмотрев схемы и чертежи уже вдвоем, мы решаем принести в жертву его инженерному гению блок телеметрии — в точности как когда-то жуков(12). Разница в том, что телеметрический комплекс в принципе не рассчитан на доступ извне и упрятан в самый центр корабля.
Делать нечего — я стискиваю зубы, встаю и, превозмогая слабость, берусь за инструменты.
Хорошо, что на Эрид есть космический лифт. И, по словам Рокки, связь поверхности с орбитой по цепочке ретрансляторов на кабелях лифта. Боюсь представить, какая мощность нам понадобилась бы, чтобы «докричаться» до поверхности через атмосферу в двадцать девять раз плотнее земной и магнитное поле в двадцать пять раз сильнее.
* * *
Наладка кустарной системы связи почти не оставляет Рокки времени, но все-таки он умудряется сделать еще и пульт дистанционного управления частью корабельных систем.
И все равно я настаиваю на том, чтобы лично присутствовать при историческом моменте отправки сообщения. Рокки записал его заранее (и хотя он тогда говорил в нормальном темпе, то есть тараторил на пулеметной скорости, я почти все понял! Горжусь собой), и теперь дело за малым — несколько раз передать его на определенной частоте и ждать ответа.
Мы все еще движемся с ускорением в полтора жэ, так что подъем в командный отсек дается мне ценой нечеловеческих усилий. На самом верху, отлепившись от лестницы, я без сил падаю на колени. Зря, наверное: синяки не заживут… в общем, долго.
Перед глазами все плывет, а сердце никак не уймется.
— Ты в порядке, вопрос?! — трезвонит у меня над ухом Рокки и стукается панцирем о стенку ксенонитового пузыря.
— Нормально, — выдыхаю я, далеко не с первой попытки подтянувшись в пилотское кресло, и с облегчением откидываюсь на его спинку. На экране телескопа уже видно Эрид — темно-синий шар в облачной вуали и с множеством колец. С трудом верится, что мы почти добрались. Позади полет длиной в четыре года, сорок восемь месяцев, тысяча… неважно сколько дней, вычисления рассыпаются. Позади поломка системы жизнеобеспечения, пробоина от микрометеорита, нарушение конфигурации носового обтекателя, еще десятки и сотни мелких, но не менее опасных неполадок…
— Грейс, — я совсем ушел в свои мысли и в первый момент едва обращаю внимание на голос Рокки. А ведь он дрожит от волнения и едва не срывается на высокие ноты. — Грейс, все готово к началу передачи. Ты даешь добро, вопрос?
— Откройте частоту, лейтенант, — отвечаю я знакомой нам обоим цитатой и закрываю глаза, пока не побежало из-под век. Какая глупость — ведь сам по себе этот момент ничего не значит, впереди еще долгие переговоры с неясным результатом…
Все равно бежит.
* * *
Ответ на той же частоте приходит на следующие сутки.
Я как раз приканчиваю остатки завтрака, состоящего наполовину из суспензии для коматозников, наполовину из переработанных таумеб, когда в спальню со стуком спрыгивает Рокки. Даже после стольких лет (да простят меня фанаты «Гарри Поттера») он старается держаться подальше или хотя бы «не смотреть», когда я ем(13). Учитывая то, с каким трудом я привыкал к таумебной диете, это почти любезно.
— Нам ответили! — восторженно пищит он, вертясь на одном месте, словно собака, которая ловит собственный хвост. — Сказали, что будут рады-рады-рады нам обоим и помогут тебе!
Я медленно отставляю пустую чашку подрагивающими руками. Вот это да. Вот это оперативность.
Вчера вечером я долго пытался прикинуть в уме величину временного лага. Не преуспел. Решил отложить задачу на потом и сначала поспать. Не преуспел. Пришлось вылезать из-под вороха одеял и под укоризненное молчание Рокки искать калькулятор.
Получилось, что в одну сторону радиоволна будет идти примерно час.
И вот теперь нам отправили ответ всего через… сколько? — через двенадцать часов после того, как получили сообщение.
Боже, я просто обязан его прослушать.
Но стоит Рокки заметить мое движение, как его голос тут же падает к угрожающе низким частотам:
— Лежи! Не вставай. Я сделаю динамик, и ты будешь слушать отсюда.
И, даже не развернувшись (а он, замечу, стоит «ведущей» рукой ко мне), эридианец подпрыгивает, хватается клешней за один из вделанных в стену поручней и вихрем уносится по ним наверх, обратно в командный отсек.
— И чем я тебя заслужил, дружище? — риторически вопрошаю я в пространство, стараясь не выдать хрипотцы в голосе. С Рокки это никогда не прокатывает, даже если он находится на другом конце корабля, но привычка осталась.
* * *
Впервые за много лет слышать кого-то помимо Рокки и бортового компьютера — поистине непередаваемое ощущение. Я приникаю ухом к ксенонитовой перегородке, возле которой лежит динамик, и весь обращаюсь в слух, чтобы не упустить ни единой интонации.
Хотя как раз их-то в речи эридианского связного почти и нет. И я не могу сказать, что полностью понимаю его выговор — вот они, минусы изучения языка в среде из одного носителя и без учебников.
Удается вычленить главное: у нас запрашивают просто прорву всего, начиная с координат и технических характеристик «Аве Марии» и заканчивая подробным устройством моего организма. То-то мой друг, возвращаясь на свой пост, утащил с собой видеокамеру и ноутбук в защитном контейнере.
Сейчас, я слышу из динамика, Рокки диктует ответное сообщение — пересыпанное инженерным жаргоном и числами, официозное ничуть не менее, если не более. Куда только делось все богатство полутонов, которое он использует при общении со мной? Он смертельно серьезен и говорит так монотонно и низко, что я снова вспоминаю, как в начале нашего знакомства мысленно сравнил его с капитаном Кирком.
Хотя, учитывая таланты Рокки, мне скорее достался мистер Скотт. Или Спок. Сколько шуток про сходство эридианцев и вулканцев(14) я перешутил за эти годы — не счесть.
Впрочем, я отвлекся.
Впрочем, с концентрацией у меня не очень весь последний год.
* * *
Следующее сообщение с Эрид содержит координаты станции космического лифта и расчеты подходящей нам траектории. Планируется, что мы совершим стыковку со станцией, а потом… а потом нам предписывается «ждать дальнейших указаний».
Умом я понимаю, что указания, скорее всего, поступят еще задолго до стыковки. А вслух произношу:
— Ну, теперь я уверен, что мы прилетели куда надо. Бюрократию определенно можно считать признаком разумной жизни или хотя бы талантливой ее имитации.
Рокки из-под потолка отсека показывает мне — ого! — четыре кулака разом.
* * *
40 Эридана — тройная звездная система, и полеты в ней — та еще задача со звездочкой. Или даже с тремя.
Я бесконечно благодарен Рокки, когда он безапелляционно заявляет, что возьмет пилотирование на себя. Мне самому для этого пришлось бы либо обосноваться в командном отсеке на постоянное жительство (что невозможно), либо подниматься туда по несколько раз на дню (что, скорее всего, просто добило бы жалкие остатки моего здоровья).
Переговоры с орбитальной станцией теперь идут практически без перерыва — временной лаг сократился уже до четверти часа. Рокки развивает бешеную деятельность, объясняя соотечественникам, как именно надо будет размножить таумеб и посеять их в атмосфере Терции(15).
Я не без труда перетащил матрас обратно на койку и снова привыкаю спать, пристегнувшись ремнями; падение на пол из-за внезапного бокового ускорения — последнее, что мне сейчас нужно. Впрочем, «привыкаю» — это сильно сказано. Я так устаю даже от простого волнения, что сплю как убитый.
Ну, или как эридианец.
Хотя эридианец не проснулся бы от грохота, с которым Рокки сваливается в спальный отсек за два дня до предполагаемого конца полета.
— Ч-что… — непонимающе бормочу я, пытаясь приподняться на локте, но мешают ремни и одеяла. А еще у меня болит все тело, но это в последнее время обыденность.
Рокки за перегородкой разворачивается из клубка (стоп, он что, действительно упал, а не спрыгнул?) и верещит:
— Я говорил с ♫♪♪♫!!! — а я, хоть тресни, не понимаю, к чему он упоминает Эдриан, сбор таумеб на котором четыре года назад едва не стоил нам обоим жизни. Да еще и так эмоционально упоминает — на целых две октавы выше обычного.
— Зачем? — только и могу спросить я.
Рокки переступает всеми пятью конечностями.
— Грейс глупый, вопрос? — он пытается произнести это с сарказмом, но язвительный йодль в конце его фразы сам собой скатывается в мелодичный перелив. Эридианец слишком сильно чему-то рад.
— Грейс хочет спать, утверждение, — раздраженно сообщаю я в ответ. — И если ты так и продолжишь… — тут до меня доходит. — О. Прости, дружище, я идиот.
— Идиот-идиот-идиот, — безмятежно соглашается Рокки. Могу его понять — узнай я, что меня столько лет преданно ждала супруга(16), тоже возлюбил бы весь белый свет.
* * *
Перед самой стыковкой я все-таки заглядываю в командный отсек, — благо в невесомости это значительно проще, — чтобы своими глазами увидеть орбитальную станцию. Внешние камеры на корпусе «Аве Марии» показывают конструкцию в духе «Объекта А», состоящую из приплюснутых стержней и огромных плоских пластин (на одной стороне даже можно разглядеть строительные леса и что-то вроде стапелей… со «скелетом» еще не законченного корабля. Предположение Рокки о том, что однажды к Тау Кита пришлют вторую экспедицию, было не таким уж и беспочвенным). Имея в своем распоряжении ксенонит, эридианцы могут позволить себе строить без оглядки на минимизацию механического напряжения.
40 Эридана А через помутневший внешний иллюминатор в шлюзе заливает отсек золотым светом. Господи, как давно я не видел ничего подобного… и вряд ли еще увижу.
Рокки и эридианские ученые приняли к сведению, как сильно «Аве Мария» потрепана временем и долгим перелетом. Целая система манипуляторов со стуком ловит корабль за несколько точек и притягивает его к пятнистой громаде станции до того нежно, что он не издает ни единого скрипа.
Судя по разнообразию голосов на том конце, на станции уже сейчас яблоку негде пролететь. Рокки тоже по самые дыхательные щели в делах: он сутками напролет инструктирует персонал, носится по кораблю, расширяет ксенонитовые туннели в спальном отсеке с таким расчетом, чтобы безопасно демонтировать и выгрузить медицинского робота… и в конце концов проваливается в сон прямо посреди работы.
Я несколько часов неотрывно наблюдаю за тем, как он дрейфует в невесомости, смешно поджав руки к туловищу.
* * *
Я почти уверен, что Рокки спустится на планету вперед меня. Он-то возвращается домой, более того, ему есть к кому возвращаться. Так что я на всякий случай морально готовлюсь к подобному развитию событий.
Но даже покончив с роботом, Рокки, кажется, никуда не собирается, а когда я напрямую спрашиваю его об этом, он встает на дыбы. Буквально. Вздергивает тело кверху, чтобы казаться выше, и выписывает в воздухе воинственный пируэт, перебирая руками по перекладине на стене туннеля.
— Глупый вопрос, — без обиняков заявляет он. — Жизни Эдриан ничего не угрожает. За сном моей пары есть кому наблюдать. Кто будет наблюдать за твоим сном, если я спущусь на поверхность, вопрос?!
— Все, понял-понял-понял, — выдыхаю я, поднимая ладонь в знак примирения и капитуляции. — Больше не задаю глупых вопросов.
* * *
Эридианцы справляются с первой частью задачи в рекордно короткие сроки. Уже через десять дней на орбите нас уведомляют, что на планете для меня готово помещение с условиями, близкими к корабельным, и одна из кабин лифта переоборудована под них же.
Медлить со спуском на планету определенно не стоит. Да, невесомость утишает боль, и я рад возможности передвигаться без ощущения, что любое резкое движение отправит меня в обморок, но отдаленные последствия… В общем, лучше не затягивать.
Я не надеваю скафандр перед тем, как покинуть корабль. Зачем? Он тяжелый и громоздкий, а если что-то пойдет не так, никакой «Орлан» не спасет меня при внешнем давлении в двадцать девять атмосфер и температуре за плюс двести градусов.
— Возьми с собой источник частиц, — говорит Рокки. Он уже забрался в свой мяч и теперь деликатно (учитывая его силу, действительно деликатно) подталкивает меня под колени. — На поверхности Эрид без него ты будешь дезориентирован.
«Источником частиц» он на третьем году полета назвал фонарик — у нас тогда накрылась энергосистема (наученный горьким опытом, я первым делом подумал, что таумебы снова сбежали и сожрали всех астрофагов(17), и мы остались без топлива и на огромной скорости проскочим мимо системы 40 Эридана в Вечный рейс(18) в космическое никуда, и… Причина оказалась прозаичнее — постепенно ветшала и отказывала сама «Аве Мария»), и я несколько дней передвигался по кораблю только с фонариком, зачастую держа его в зубах. Разумеется, сначала мы прошли этап «та-штуковина-которую-ты-таскаешь-с-собой». А потом я его потерял, и Рокки пришлось придумывать термин.
…Уже в шлюзе я напоследок провожу ладонью по внутренней обшивке. Я далек от чувств, которые испытывает к своему кораблю настоящий капитан, но благодарен, что «Аве Мария» прослужила нам гораздо дольше, чем планировали земные конструкторы.
* * *
На самом деле поверхность Эрид — это сущий кошмар для примитивных человеческих инстинктов.
Во-первых, здесь, очевидно, царит кромешная тьма. Один из ученых (я назвал его Гематитом — за почти черный панцирь. Он охотно отзывается и, кажется, в полном восторге, хотя старается держаться деловито) заверяет меня, что группка энтузиастов работает над созданием лампочек, но пока я обхожусь фонариком.
Во-вторых, в этой тьме постоянно кипит невидимая мне работа. Ученые и инженеры приходят, совещаются, расходятся, цокая сложенными клешнями по полу, проводят диагностику, мелко и часто барабаня пальцами по стенке моего «аквариума» (на самом деле это ксенонитовый куб с ребром футов в двадцать, возведенный в здании неподалеку от нижней станции космического лифта. Я ни в чем не виню этих ребят — на Земле мы бы тоже поселили инопланетянина либо в ближайшем НИИ, либо на ближайшей же военной базе).
Я давно привык к шагам Рокки, но не целой толпы, и просыпаться с таким звуковым сопровождением бывает… жутко.
Впрочем, я тоже их пугаю, и тоже не со зла: Рокки нередко отлучается куда-то во внешний мир, и за неимением другого переводчика с английского на эридианский я снова обращаюсь к старому скрипту на ноутбуке. Наверное, дело все-таки в несовершенных динамиках, потому что на синтезатор и на записи голоса Рокки эридианцы реагируют примерно одинаково. То есть — вздрагивают, а самые впечатлительные даже приседают от испуга.
Так что мы квиты. Вся надежда на эйдетическую память эридианцев и на то, что через некоторое время благодаря ей языковой барьер падет.
Протерев глаза и поморгав в темноту (напрасное занятие), я тянусь к фонарику на краю матраса. Луч света выхватывает уже привычное броуновское движение ученых, Рокки, «сидящего» у ближней стенки куба снаружи, и… еще одного эридианца рядом с ним. Вот прямо совсем рядом — они соприкасаются туловищами, и мой друг, кажется, спит.
Я непозволительно долго пытаюсь сообразить, откуда мне так знаком зеленоватый оттенок панциря его спутника. Ответ очевиден, учитывая, что я видел эти врезки по множеству раз на дню на протяжении пяти лет. Спасибо старой эридианской традиции обмениваться не обручальными кольцами и даже не клетками мозга(19), а частичками панцирей.
— Эдриан? — брякаю я. Нет, я уже в курсе, что вторая половинка Рокки биохимик и тоже работает где-то здесь, но раньше мы не встречались лицом к лицу… в смысле, лицом к панцирю.
В ответ раздается короткая трель, не имеющая смысла как такового — это что-то вроде «А?..», но позволяет заодно просканировать пространство. Рокки тоже иногда издает подобные звуки в первые минуты после пробуждения.
Я повторно хлопаю себя рукой по лицу (и тут же морщусь — от двойной гравитации в сочетании с запущенным авитаминозом у меня болит все). Ну конечно, меня не поняли. Нужен ноутбук.
— Привет. Тебя зовут Эдриан, вопрос?
…По крайней мере, за проигранной компьютером мелодией не следует паническое бегство.
— Да. Откуда тебе известно мое имя, вопрос?
Я чешу в затылке, еще сильнее взлохмачивая и без того взъерошенные со сна волосы. И что ответить? «Да так, Рокки назвал в твою честь планету в системе Тау Кита, и потом она чуть не убила нас обоих, но это совсем другая история»?
— Рокки много говорил о тебе.
— Рокки не впадал в сон больше +λ(20) дней. Он мог плохо контролировать свои слова и поступки.
Число кажется… великоватым. Я поспешно открываю поверх программы-переводчика старый добрый калькулятор. В уме я этот прыжок между системами счисления и мерами времени сейчас не исполню.
Калькулятор беспощаден в своей прямоте.
Хороший же из меня друг. Получается, Рокки в последний раз спал еще на «Аве Марии», а я и не заметил. Хотя… как я мог заметить? Он уходил иногда на час, иногда на полдня, и не всегда рассказывал, чем именно был занят, и я не лез с расспросами (по правде говоря, спуск на планету измотал меня так, что первые двое суток я в принципе почти не приходил в сознание). В конце концов, у него была пара, которая могла наблюдать за его сном.
А он вместо того, чтобы отдыхать, неустанно наблюдал за моим.
Я сглатываю комок в горле. Даже к лучшему, что я сейчас общаюсь через ноутбук — обойдется без заведомо неудачных попыток совладать с голосом.
— Это было гораздо раньше. Он тогда заявил, что наша система именования планет скучная, и я предложил ему на правах первооткрывателя самому выбрать другое название для Тау Кита e, которую мы исследовали. Он назвал ее в твою часть.
Эдриан накрывает одной из пяти рук вытянутую вбок клешню Рокки с расслабленно раскрытыми пальцами. Вот скажите мне после этого, что в эридианской культуре нет места тактильным контактам!
— Понимаю.
Я с усилием сажусь и прислоняюсь плечом к ксенонитовой стене. До этого Рокки присматривал за мной, теперь моя очередь.
* * *
Несколькими днями позднее (эксперименты с лампочками отнюдь не помогают моим и без того расхлябанным биоритмам, так что, если бы не вечная нужда в ноутбуке, я бы уже потерялся во времени) случается инцидент.
Рокки возвращается в исследовательский центр в таком виде, что на него страшно смотреть. Он шатается, невзирая на пять конечностей, и больше всего напоминает человека, который не спал трое суток и теперь из последних сил оттягивает момент отключки. И, что самое странное, никто из присутствующих не обращает на него внимания.
— Рокки! — я, подброшенный ужасом, оказываюсь у перегородки так быстро, как только могу. Мой друг подходит ближе и… ударяется краем панциря о ксенонит, как слепой. — Что с тобой?!
— Долго был в гудении. Устал, — невыразительно и едва разборчиво говорит он. — Ты… наблюдать, пока я сплю?
Прежде, чем я успеваю ответить или позвать на помощь, из темноты, как привидение, возникает Эдриан и тремя руками подхватывает оседающего на пол Рокки.
— Глупый. Глупый-глупый-глупый, — различаю я донельзя укоризненное, но не испуганное. Рокки отвечает слабым аккордом — «Прости», — и затихает, впав в сон.
— С Рокки все нормально, вопрос? — я набираю текст так поспешно, что несколько раз промахиваюсь по клавишам и в итоге трачу больше времени на исправление опечаток. — Я не видел его таким… никогда.
Точнее, видел. Один раз. Когда после «рыбалки» на Тау Кита e, выскочив спасти меня, он заживо сгорал в ледяной, разреженной и токсичной для него земной атмосфере. Во всех остальных случаях он всегда отключался как по щелчку пальцев, даже если тянул с этим до последнего.
Эдриан складывает руки, устраиваясь рядом с Рокки. Похоже, мой друг останется без присмотра только через два наших трупа.
— Физически Рокки в порядке, — я длинно и с облегчением выдыхаю. Постойте, «физически»? — Гудение всегда истощает внутренние резервы, особенно если долго в нем находиться или многим делиться. Предполагаю, Рокки делал и то, и другое — и должен был впасть в сон там же, где отсоединился от гудения.
А вместо этого он каким-то чудом добрался сюда.
— Космос сделал вас двоих ♪♪♫♫♪♪♫, — говорит Эдриан, словно отвечая на мои мысли.
Надо, надо было не лениться и пополнять англо-эридианский словарь. Очень может быть, что Рокки произносил это выражение, просто я его забыл. За четыре года полета он, иногда в шутку, иногда всерьез, перебрал все существующие синонимы слов «глупый» и «странный» и, по-моему, изобрел парочку новых.
— Не понимаю последнее слово.
— Неудивительно, оно очень старое и редкое. Означает эридианцев, которые даже вне гудения думают как в нем. Как одно целое. В твоем языке есть похожее слово, вопрос?
— …Друзья? — пытаюсь я, сначала на английском, потом — соответствующим эридианским словом через синтезатор, хотя уже почти уверен, что попал на непереводимый термин.
— Нет. Ближе. ♪♪♫♫♪♪♫ — это тот, за кого отдашь жизнь. Каждый из вас не раз был готов отдать жизнь за другого, Рокки почувствовал это всем, когда впервые вступил в гудение.
(А я-то думал, что он делился с соотечественниками в первую очередь информацией…)
— T’hy’la(21), — произношу я вслух. Родденберри, наверное, сейчас перевернулся в гробу. — У нас это тоже… редкое слово.
Рокки убьет меня, когда проснется, но черт возьми, я ни о чем не жалею.
1) Названия как такового у эридианского корабля нет, поэтому Грейс с самого Первого контакта использует обозначение, данное кораблю бортовым компьютером «Аве Марии».
2) Одинаково хорошо владеют всеми пятью руками.
3) «Поднимается ветер» Р. Шекли.
4) Таумеба — одноклеточный организм с планеты Тау Кита е. Способен питаться астрофагами и тем самым поддерживать их численность на постоянном уровне.
5) Эридианцы общаются музыкальными звуками. Соответственно, те слова, которые Грейс не понимает на слух, для него звучат как последовательность нот.
6) В оригинале книги этому явлению дали название «thrum».
7) Рокки, будучи единственным выжившим членом экипажа эридианского корабля, провел в одиночестве более сорока шести лет. Все это время корабль находился в системе Тау Кита. Для справки: срок жизни эридианцев составляет порядка семисот земных лет.
8) Эридианцев во сне полностью парализует на клеточном уровне, вплоть до работы мозга, и спящий эридианец чисто физиологически не может проснуться до завершения цикла восстановления. Поэтому в ходе эволюции у них выработалась и закрепилась традиция наблюдать за спящими сородичами.
9) Эридианцы не изобрели ничего похожего на компьютеры, и перед расставанием (которое планировалось окончательным) Грейс подарил Рокки ноутбук со всей имеющейся в бортовом компьютере «Аве Марии» информацией.
10) На корабле поддерживается чисто кислородная атмосфера с давлением, равным парциальному давлению кислорода в земной атмосфере.
11) Один из симптомов цинги (недостатка витамина C).
12) «Жуки» — зонды для отправки всей собранной информации обратно на Землю. В ходе событий книги сначала были вынужденно использованы как дополнительные двигатели корабля, и только потом — по назначению.
13) У эридианцев, как у морских анемонов, отходы выводятся из организма тем же путем, что попадает внутрь пища (с). В связи с этим «смотреть», как кто-то ест, у них считается крайне неприличным.
14) Обе расы родом из системы 40 Эридана.
15) Терция — планета системы 40 Эридана, которую астрофаги используют для размножения.
16) Грейс в свое время предложил Рокки на правах первооткрывателя дать название Тау Кита e. Эридианец назвал планету именем своей пары.
17) Астрофаги — одноклеточные существа, обитающие в космосе и способные накапливать в себе огромное количество энергии. При неограниченном размножении представляют угрозу обитаемым планетам звездных систем, способны заражать другие звездные системы. Могут использоваться как крайне мощный источник энергии.
18) В романе А. Казанцева «Сильнее времени» экспедиционный корабль, летевший к Марсу, потерял один из двигателей и был обречен неуправляемо удаляться к границе Солнечной системы. Эту экспедицию назвали Вечным рейсом.
19) А. Рейнольдс «Пространство Откровения». Там для этой цели еще использовалась вещица под названием «свадебный пистолет»...
20) +λ = 43 (в эридианской шестеричной СС) = 27 (в десятичной СС) эридианских дней = чуть меньше шести земных дней. В норме эридианцам требуется сон примерно раз в три-четыре земных дня.
21) Вулканское понятие, означающее «половина души» и «самое близкое на свете существо».
Номинация: Истина в деталях (Мегалиты)
Конкурс в самом разгаре — успейте проголосовать!
(голосование на странице конкурса)
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу