Изнанка Стива Харрингтона (гет)

В 1983 году Стив Харрингтон впервые узнал, какой бывает настоящая тишина.

До этого ему была знакома тишина в большом доме, когда родители уехали на все выходные и можно на полную врубить музыку. Но в тот момент он услышал другую тишину, которая приходит после того, как всё закончилось. Завершилась история с Барб Холланд и Уиллом Байерсом, а Стив стоял с окровавленной битой посреди разгромленного дома, и до него медленно начало доходить, что мир, который он знал до этого: футбольные матчи, запретные вечеринки, даже его собственная причёска — это просто ничто. Тогда впервые Нэнси Уилер посмотрела на него глазами, полными жалости, и от этого взгляда он едва не задохнулся.

После той ночи он долго сидел в машине, которую припарковал у оврага, где когда-то целовался с Тэмми Томпсон, и смотрел на свет фар. Он врубил дальний, и тот упирался в стену деревьев, выхватывая из темноты отдельные стволы. На всю громкость орало радио, какая-то сопливая песня про разбитое сердце, но Стив не слышал. Его оглушал шум в собственной голове, который бывает, когда так долго безотрывно смотришь в одну точку, что начинаешь забывать, кто ты и где находишься.

Ему было семнадцать, у него были деньги, машина, лицо, от которого таяли девушки, чертовски притягательные волосы и репутация короля школы. Теперь это всё тоже казалось ему фальшивкой.

Спустя год Нэнси сказала ему: «Стив, я не могу. Ты хороший, но я смотрю на тебя и вспоминаю Барб», и он просто кивнул. Он даже не спросил, что именно она вспоминает: её мёртвое лицо, затянутое слизью, или ту близость между ними, за которую она чувствовала себя виноватой в смерти подруги. Он не хотел знать ответ, потому что он не имел значения, больше нет.

Через месяц после расставания Стив поехал в Индианаполис в полном одиночестве. Родителям сказал, что ночует у друга, хотя им было всё равно, даже если бы он пропал на две недели. На самом деле он снял мотель на окраине, купил блок пива и пачку «Кэмела», хотя никогда не курил. Он до утра просидел на кровати, глядя в потолок. Под потолком на белой стене была трещина, похожая на молнию — тонкая и извилистая, почти незаметная, если не приглядываться. Стив смотрел на неё и думал: «Вот так и я, живу с трещиной, которую никто не замечает, но каждый день она становится всё шире и длиннее».

Он сидел и, конечно, не плакал. Когда ему было двенадцать, отец сказал: «Мужчины не плачут, Стивен, мужчины действуют». С тех пор он не проронил ни одной слезы.

Вместо того, чтобы плакать, он злился. Это была глухая безликая злость, направленная одновременно на каждого, на весь мир и ни на кого конкретно. Стив был зол на отца, который умотал во Флориду и для приличия раз в месяц звонил, спрашивал про оценки и не разбил ли сын «БМВ». Он был зол на мать, ведь она ничего не замечала или делала вид, что не видит, даже когда он являлся в три ночи и от него разило пивом. Он был чертовски зол на Нэнси: она предпочла идеальному Стиву Харрингтону какого-то Джонатана Байерса с дурацкой причёской, идиотской камерой и вечно виноватым лицом. Он был зол даже на Дастина, который был слишком умным для Хоукинса и, увы, слишком юным, чтобы понять, что Стив держится на волоске.

Но больше всего, конечно, Стив был зол на себя. Он не смог никого ни защитить, ни удержать, но в то же время зачем-то до сих пор был жив, а вот Барб Холланд лежала там в Изнанке, превращаясь в удобрение для потусторонних тварей…

Мотель по иронии назывался «Уютный уголок», но уютом там даже не пахло. Можно было различить нотки формальдегида, старого ковролина и чужого пота. Стив перестал пялиться в потолок и закурил свою первую в жизни сигарету. Горло тут же обожгло, защипало где-то в груди, но он не позволил себе закашляться. Он перетерпел боль, и теперь ему казалось, что боль — это единственное, что он способен чувствовать по-настоящему.

Вторую сигарету он выкурил, глядя на себя в отражении грязного зеркала над тумбочкой напротив. На него с красивого лица смотрели пустые глаза, но волосы всё ещё лежали идеально, даже после трёхчасовой езды в машине с открытыми окнами.

— Ты фальшивка, — сказал он себе хрипло. Это был глупый монолог с самим собой. — Ты как манекен в витрине или пластиковый куст в вазоне на крыльце. Ты создан для декораций, для жизни не годишься.

В мгновенном безрассудном порыве он затушил сигарету о собственную ладонь. Боль прошила нервы мгновенно, такая острая и яркая, такая сладкая. Стив с улыбкой посмотрел на круглый ожог и почувствовал облегчение, впервые за долгое время.

«Вот, — подумал он. — Хоть что-то реальное».

* * *

Когда старшая школа Хоукинса провожала во взрослую жизнь выпускников, Стив стоял в заднем ряду, засунув руки в карманы джинсовки, что было совсем не похоже на него прошлого. Директор раздавал дипломы и говорил напутственные слова, а диплом Стива был свёрнут трубочкой в кармане. Кому он нужен?

Стив Харрингтон не поступил в колледж. Конечно, он мог бы — он набрал вполне приличный средний балл, даже высокий для Индианского университета. Но он не видел в этом совсем никакого смысла. Разве есть разница, если он всё равно будет сидеть и делать вид, что учится, как делал это последние четыре года. К его лицу приросла липкая маска беззаботного красавчика, да так плотно, что даже он сам уже не понимал, где собственно кожа, а где чистая фальшь.

Родители в июне окончательно свалили во Флориду, оставив его в огромном доме захолустного Хоукинса. Отец сухо сказал: «Дом твой, не разнеси его». Мать же клюнула его в щёку и пожелала найти хорошую девушку. Стив прилежно кивнул, он всегда кивал на их безразличные реплики.

Хорошую девушку, ага. Ведь проблема Стива была только в том, что девушки ему попадались плохие. Конечно, проблема была в самом Стиве, который не научился любить так, чтобы не превращать отношения в игру. Он не мог распахнуть своё сердце, показаться ранимым и чувствительным. Ведь в шестнадцать он понял с твёрдой ясностью, что уязвимость равна слабости, а слабых в школе Хоукинса макают в унитазы и бьют за углом.

Но вот школа осталась позади, и Стиву как будто больше не нужно было притворяться. А как снять маску, которая уже срослась с лицом? Как теперь понять, какой он настоящий?

Лето 1985 года он провел в дурацкой морской форме с якорями, продавая мороженое в «Scoops Ahoy», в торговом центре «Старкорт». Это была самая унизительная работа в его жизни — до тех пор, пока он не понял, что это единственное место, куда он вообще смог устроиться. Диплом старшей школы и репутация бывшего короля во взрослой жизни не стоили ровным счетом ничего. Зато в «Scoops» он встретил Робин Бакли — девушку с веснушками и острым языком, которая ненавидела его фирменную улыбку и называла «морским котиком», исключительно чтобы позлить. Они должны были возненавидеть друг друга, но вместо этого нашли под русским бункером то, чего Стив не искал: настоящую дружбу. Он спас её от газа, она ненадолго спасла его от отчаяния.

А потом «Старкорт» закрылся, ведь кому захочется туда возвращаться после всего, что случилось в подвале. «Scoops Ahoy» исчез вместе с ним. И Стив, оставшись без работы и без иллюзий, устроился в «Семейное видео» всё благодаря той же Робин. Она работала там с лета, знала о кино больше, чем любой профессор в мире, говорила быстро, смеялась громко и никогда не смотрела на Стива так, как смотрели другие девушки — этим липким, оценивающим взглядом, который проходил по его телу от макушки до пят и обратно.

Нет, Робин словно видела в нём… человека? А может, просто чудака с интересной историей, которую из него приходилось выманивать.

— Ты такой странный, Харрингтон, — сказала она как-то. — Ты как будто… Как бы выразиться. Ты как будто сбежал из собственной жизни.

Стив тогда засмеялся, хотя смех вышел неестественным.

— С чего это?

— Ну, например, ты смотришь в окно на заправку так, будто жалеешь, что не работаешь там. Ты улыбаешься клиентам, но в глазах у тебя какой-то траур. Ты можешь назвать любого актера на любой кассете, но когда я спросила, какой фильм ты любишь больше всего, ты завис на минуту. Любой нормальный человек отвечает сразу. А ты нет, ты думаешь! А это значит, что либо у тебя вовсе нет любимых фильмов, либо ты боишься признаться, какой именно тебе нравится, потому что кто-то когда-то сказал тебе, что это неправильно.

Стив смотрел на Робин безмолвно, опасаясь проронить щекотавшее его непривычное ощущение. Он не злился, а будто… боялся? Бояться Робин Бакли куда как глупо, но он именно трусил, потому она, похоже, его раскусила.

— «Клуб «Завтрак», — наконец произнёс он. — Мой любимый фильм — это «Клуб «Завтрак».

Робин улыбнулась, но чуть грустно или жалостливо. Или, о ужас, с пониманием.

— Ну ты вылитый Эндрю Кларк, — кивнула она. — Такой же богатенький паренёк, прикидывающийся, что ему на всех и вся плевать с высокой башни. А если копнуть глубже, то что? Он просто орёт всеми своими поступками: «Заметьте меня! Хоть кто-то!» Но все вокруг видят только красавчика и принца, а не его самого.

Стив промолчал, ему нечего было ответить. Он просто взял кассету «Индианы Джонса» и пошёл ставить её на полку.

Когда в тот вечер он пришёл в свой огромный пустой дом, сел на роскошный диван в гостиной, то очень долго гипнотизировал телефон. Не то чтобы он ожидал чьего-то звонка, но появилось жгучее желание позвонить хоть кому-то — Нэнси, Дастину, да хоть по случайному номеру, только чтобы в трубку ему сказали: «Эй, Стив, ты не один, мы здесь».

Разумеется, он никому не позвонил. У них всех своя жизнь, у них есть настоящие дела и настоящие проблемы. А у него что? Дом размером с футбольное поле и эхо собственных шагов, которое преследует его из комнаты в комнату.

* * *

Осень 1986 года выдалась холодной и сырой. Листья на клёнах пожелтели раньше положенного и опадали так рьяно, что городским службам было ни за что не справиться с этими грязными мокрыми коврами. Запах гниющих листьев был плотным, а когда смешивался с дымом из печных труб, то дышать становилось почти невозможно. В этот кисель примешивались обрывки разговоров и лай собак, а дождевая вода добавляла кислинку.

«Семейное видео» закрывалось в девять. Робин ушла чуть пораньше — она торопилась на свидание с девушкой по имени Клара, которая работала в книжном магазине и носила очки в тонкой металлической оправе. Робин говорила о ней так, будто речь шла о явлении природы, а не о человеке: «Она умеет слушать, Стив. Она не перебивает мою вечную болтовню. Она просто… сидит и слушает. Представляешь?»

Да, Стив представлял это прекрасно. И так же прекрасно завидовал, но не Робин, а Кларе. Ей досталась эта сумасбродная Робин, которой он желал только счастья, ведь она была такой громкой и настоящей. Да, этой Кларе достался настоящий подарок, который Стив никогда не мог дать никому ни в одних отношениях: честность без наигранности и фальши.

Стив перевернул табличку на двери на «Закрыто», не спеша пересчитал кассу. Сегодня плюс двенадцать долларов тридцать центов, очень даже неплохо для среды. Привычно включил сигнализацию, проверил чёрный ход — тот, конечно, был заперт. Словом, делал всё как обычно, на автомате, как тысячу раз до этого. Он не торопился, ведь домой совсем не хотелось.

Он сел в машину, завёл двигатель. Мотор заурчал, заиграло радио. На витрине магазина красовался Майкл Дж. Фокс, улыбаясь с коробки из-под «Назад в будущее». Стив бросил взгляд в зеркало заднего вида — парковка была совершенно пуста, жёлтые фонари кидали свет в лужи, отражаясь в них многократно.

Стив вдруг вспомнил, что в детстве боялся темноты. Нет, не бугимена из шкафа и не монстра под кроватью, а нечто, что смотрело на него из леса за домом. Оно шевелилось между стволов сосен и ждало его. Отец только смеялся: «Стивен, не будь ребёнком. Там только еноты и белки». Но Стив чувствовал, что не только, хотя не мог объяснить своё ощущение. Только совсем недавно до него дошло, что именно там незримо присутствовало.

Да, там была чёрная пустота, как бездна за краем, и она ждала не только его, но и всякого, кем можно перекусить. Кого можно забрать и растерзать. Например, Барб Холланд. Или Уилла Байерса, хотя в нём ей что-то не понравилось, поэтому он вернулся. Или какую-то часть самого Стива, кусок его души, самый лакомый, лёгкий и безмятежный, который был способен радоваться без причины и быть живым.

Стив вздохнул и заглушил двигатель. Дождь на время прекратился, и можно было пройтись до дома пешком. Хоукинс — маленький городок, минут за двадцать неспешным шагом можно дойти.

Он прошёл мимо вновь отстроенного «Старкорта», правда, теперь он назывался «Брэддлиз Биг Март», но перед глазами у него всё ещё мелькали старые вывески, как синяки, которые нельзя скрыть под макияжем. Он прошёл мимо школы, где когда-то очень давно, в прежней жизни, был королём. Теперь там учились другие дети, которые не знали ни Стива Харрингтона, ни Билли Харгроува, и им было наплевать, кто выиграл приз за самую очаровательную улыбку в восемьдесят четвёртом.

В парке он сел на качели, которые были ему не по росту, и закурил. Сигаретный дым давно уже перестал жечь горло, а привычка стала такой же ежедневной, как чистить зубы или мыть голову.

Небо над ним было облачным, но через проплешины туч виднелись звёзды. Мысли Стива были такими же.

«Мне всего двадцать, — думал он. — У меня нет девушки, ни хорошей, ни плохой. Нет ни образования, ни карьеры, ни планов. Есть ненавистный дом, паршивая работа и круглый шрам на ладони. Вот и всё».

Он не знал, что через двадцать минут его жизнь станет совсем иной.

* * *

Вернувшись к магазину — он забыл ключи от дома на кассе, идиот, — Стив уже собирался открыть дверь, когда услышал звук. Он шёл не снаружи. Изнутри. Низкий, тягучий, похожий на звук виолончели, которую сжигают в камине. Или на стон, пропущенный через синтезатор Roland Juno-60, который продавался в музыкальном магазине на Мейн-стрит. Или на вой кита, записанный на старой кассете и воспроизведённый на половинной скорости.

Стив замер и выронил ключи, они оглушительно звякнули об асфальт. А потом звук повторился, и он был уже громче. Он был ближе.

Дрожащими руками с третьей попытки он подобрал ключи и открыл дверь. Что двигало им в тот момент, почему он в ужасе не убежал от этого звука?

Сигнализация почему-то не сработала, хотя он прекрасно помнил, как включал её. Тёмный и пустой магазин вселял уверенность, что всё вроде бы как и нужно. Но настораживал странный запах грозы. Стив достал зажигалку и чиркнул колёсиком, чтобы осветить себе дорогу. Он шёл между стеллажей, и пламя дрожало от сбивчивого дыхания, а пляшущие тени добавляли лицам на видеокассетах зловещий вид. Коробка от «Индианы Джонса» выскочила на Стива злобным оскалом Харрисона Форда с заострёнными скулами и прищуренными глазами.

Наконец Стив определил, что звук шёл из подсобки. Он толкнул дверь плечом, и огонёк погас от резкого движения. Пришлось чиркнуть дважды, чтобы зажигалка заработала снова.

Свет выхватил угол подсобки, где стояли стеллаж со стопками возвращённых кассет и хардпостер — картонный манекен в полный рост, который использовали для рекламы «Техасской резни бензопилой 2». Это был здоровенный мужик в клетчатой рубашке, и он держал, кто бы сомневался, здоровенную бензопилу.

Может, кто-то в такой обстановке вздрогнул бы, а то и заорал, но не Стив. Тот вглядывался в темноту за манекеном, где воздух как будто дрожал. Очертания тени в том углу словно углублялись в одном месте, становясь ещё гуще. Тьма там была не серой и не чёрной, а какой-то фиолетово-сизой, какой не бывает в природе, как будто огромный кулак вдарил по реальности, оставив невероятный синяк.

Стив предусмотрительно отступил, медленно, но как назло под ногой оказался брошенный им же самим накануне стакан из-под попкорна, и звук показался оглушительным. Синяк двинулся.

И из него вышла она. Стив не сразу понял, что это, мозг в панике забыл, как обрабатывать сигналы от глаз. Сначала он различил общую форму: очень высокую фигуру, выше него фута на три, и при этом узкую в плечах. Руки, если это были они, свисали ниже колен. Цвет кожи был тем же сизым, с фиолетовым отливом, но чуть более материальным, чем синяк, из которого тварь вышла — немного похожим на металлический. Стив различил, как от верхних конечностей отрываются тягучие капли тёмной жидкости или какой-то слизи; они падали на пол, оставляя дымящиеся лужицы.

Стив попытался различить лицо, но его… просто не было. Там, где должны были быть глаза, нос, рот, была просто такая же сизая гладкая кожа. О, он хотел бы, чтобы это была просто кукла или ещё один манекен, но они обычно не пахли так: сыростью, влажной землёй, озоновой духотой, от которой волосы на затылке становятся дыбом.

Фигура сделала шаг навстречу. Почти бесшумный шаг длинных, непропорциональных, слишком тонких ног приблизил тварь к Стиву. Ступни оставили на линолеуме слизневые тёмные следы, которые едва заметно засветились тускло-зелёным.

Хотелось орать — громко, во всю силу лёгких, потому что до его парализованного мозга наконец дошло. О да, он понял, что это. Точнее — откуда это. Да, он был слишком близко знаком с подобным в прошлом: и в лесу, и в доме Байерсов, и в стенах собственной школы, но школы иной, изнаночной, когда бежал по коридору к спортзалу, а стены пульсировали словно внутренности живого существа.

Эта тварь явно была в родстве с теми старыми знакомыми, но это был не демогоргон. Те раскрывали свои игольчатые морды, как жуткие цветы, и были больше схожи с животными — коренастые, мускулистые и как будто совершенно тупые. А эта была иной, более очеловеченной, более… красивой? Стив был в шоке, когда поймал себя на этой мысли. Да, она была до безумия жуткой, чужой и неправильной, но по-своему красивой. Она была похожа на произведение безумного скульптора, который пока не успел доделать свой шедевр и вырезать черты, но потенциал уже виднелся.

Она подняла руку. У неё не было пальцев в привычном понимании и, конечно, их было не пять. Несколько длинных тонких полупрозрачных отростков протянулись к Стиву, и с них капала чёрно-зелёная слизь.

Стив просто стоял и смотрел. В тот момент он сделал для себя открытие: он больше не боится монстров. Он видел многое, и даже пострашнее этого одного-единственного неагрессивного существа, которое казалось даже нормальным в этой обстановке. Теперь он боялся другого — он боялся людей. А это существо — оно не было человеком.

Оно коснулось его щеки. Он почувствовал, как слизь, довольно холодная и текучая, поползла по щеке. Наверное, если бы он знал про плач, то сравнил бы со слезой, хотя слёзы обычно горячие и прозрачные, а не липкие и чёрные. Дорожка слизи дотекла до уголка губ, и Стив вдруг провалился.

Он не рухнул в обморок и не ушёл в кому, но сознание затуманилось, и перед закатившимися глазами заплясали картинки. Это были его собственные воспоминания.

Вот он мелкий пятилетний мальчуган, сидит на кухне перед тарелкой с ненавистной овсянкой. Отец читает газету, а мать варит ему кофе. Это один из обычных дней, нормальное утро из детства. Но есть и что-то ещё, он сначала не сообразил, не придал значения. Он видит мать чуть сбоку, и она плачет. Нет ни рыданий, ни всхлипов, но по щеке катится тихая слеза. Отец не обращает внимания или не считает нужным. А маленький Стив видит всё это, и внутри у него что-то ломается, сжимается в комок глубоко внутри и закатывается ещё глубже, чтоб остаться на всю жизнь.

Картинка меняется. Стиву тринадцать, и он снимает майку в раздевалке после урока физкультуры. Томми откровенно ржёт, говоря: «Харрингтон, ты хотел быть капитаном? Чувак, твой отец заплатил за твоё место, ты сам разве что-то умеешь?» Стив сжимает кулаки, сдерживая жгучее желание врезать. Но внутри тлеет давний комок, и он вынуждает Стива улыбнуться: «Да пошёл ты!» Надеть маску того, кому наплевать.

Дальше из недавнего. Ему семнадцать, и Нэнси со своими оленьими глазами говорит: «Я люблю тебя, Стив, но…» Он не дослушивает, потому что это «но» больше, чем она сам, больше его дома. Он разворачивается и уходит так стремительно, словно боится, что комок внутри разбухнет и взорвёт его на глазах у Нэнси, а этого ему очень не хочется.

Вот ему восемнадцать. Стив на перерыве в «Старкорте» пьёт молочный коктейль и видит, как мимо проходят Нэнси с Джонатаном, держась за руки. Кассирша мило улыбается с дежурным «как дела?», и Стив улыбается в ответ, произнося со всей искренностью, какую способен изобразить: «Отлично! А у вас?»

И вот ему девятнадцать. Он лежит на диване в пустой гостиной и смотрит телевизор. За окном монотонно стучит по подоконнику дождь, в руке зажата уже не первая банка пива, на экране бессмысленно мельтешат какие-то люди в какой-то глупой комедии, которую он не смотрит. А он просто ждёт. Чего? Он и сам не знает.

Двадцать. Он стоит в пустом магазине, и существо из другого мира касается его лица, и все эти воспоминания вываливаются из него, как грязная вода из лопнувшей трубы.

Стив закричал. Но крик вышел беззвучным, потому что она забрала и голос тоже.

* * *

Когда Стив очнулся, то обнаружил, что валяется на полу, по-детски свернувшись калачиком. Всё тело ломило, словно вся футбольная команда прошлась по нему, пнув не по одному разу. На линолеуме под щекой виднелись чёрно-зеленоватые липкие разводы. Он прислушался, но не услышал ничего, кроме урчания холодильника, который сообщал, что мир ещё тут, а не погрузился во тьму и не рухнул в бездну. По крайней мере, на данный момент.

Стив с трудом поднялся, сфокусировал взгляд, схватился за кружащуюся голову. На часах значилось, что прошло всего пятнадцать минут. Всего лишь!

Тварь ушла, но оставила после себя следы. Они были повсюду: на полу и стенах, даже на коробках с кассетами, — лужицы и капли тёмной, зеленовато-чёрной жидкой слизи.

Не сумев совладать с собой, он снова сел прямо на пол и, несмотря на трясущиеся руки, закурил. Конечно, здесь это было запрещено, но сейчас его волновало только то, как не подпалить свои волосы.

«Это просто галлюцинации, — успокаивал он себя мысленно. — Я всего лишь сошёл с ума. Да, это всего-навсего шизофрения. Или опухоль мозга. Или…»

Он не знал «или».

Он знал только одно: она зачем-то сковырнула его воспоминания. Самые больные, самые острые. Но когда она ушла, они остались на поверхности и теперь были как открытые раны. Он помнил, как плакала мать, но теперь он чувствовал не боль того пятилетнего Стива. Он чувствовал свою собственную, взрослую, которая наросла поверх детской, как корка льда на корку льда.

«Зачем? — спросил он пустой магазин. — Зачем ты это сделала?»

Ответа не было.

* * *

Она не появлялась одиннадцать дней.

Стив почти убедил себя, что ему всё приснилось. Что чёрная слизь на полу «Семейного видео» была протечкой канализации — старые трубы, что с них взять. Что странный запах был от старого кондиционера, который давно пора менять. Что воспоминания, нахлынувшие так ярко, были просто приступом депрессии, который случался с ним и раньше, хотя и никогда не был таким… телесным.

Но на двенадцатый день он нашёл на своей подушке чёрное пятно. Он спал на ней. Пятно было размером с ладонь, насквозь пропитало ткань и пахло мокрой землёй. Стив понюхал и узнал запах — тот самый, из магазина.

Она была здесь, в его доме, пока он спал.

Он проходил по комнатам, проверяя, не пропало ли что-нибудь. Ничего не пропало. Но в гостиной на ковре он нашёл отпечатки ступней — длинные, с неправильным количеством пальцев. Они вели от стены к дивану и обратно.

Стив сел на диван и закрыл лицо руками.

«Ты сходишь с ума, Харрингтон, — сказал он себе. — Ты реально сходишь с ума».

Но он не пошёл к врачу. Не позвонил Дастину, не рассказал Робин. Он просто… ждал.

Каждый вечер он запирал дверь, выключал свет в гостиной, оставляя только торшер в углу, и сидел в кресле, глядя на пустую стену. Ждал. Не говорил ни слова, просто сидел и ждал.

На четырнадцатый вечер она пришла. Не было ни дрожания воздуха, ни странных запахов, ни гудения или ещё каких-то звуков и спецэффектов. Он моргнул, и в следующий момент уже увидел её — в углу своей гостиной рядом с книжным шкафом, который она подпирала плечом. И ещё она на него пялилась, несмотря на то, что глаза полностью отсутствовали, но этот тяжёлый взгляд прилип к нему как слизь, стекающая на ковёр.

— Ты вернулась, — сказал он банально первое, что пришло на ум.

Она кивнула, совсем по-человечески. Стив не мог сидеть на месте, он вскочил и подошёл к ней. Между ними оставалось два шага. Он по привычке достал сигарету и закурил, но дым выдохнул в сторону, не в «лицо».

— Ты была в моей спальне, пока я спал. Это не круто, — заявил он.

Она склонила голову чуть набок. Это уже было больше похоже на звериные повадки: так делает собака, пытаясь понять команду хозяина. Стив каким-то непонятным чувством понял, что она не хотела его напугать. Это было просто желание присутствовать, как у кота, когда он среди ночи прыгает на грудь, даже если ты против.

— Ты умеешь говорить? — задал он глупый вопрос, хотя у неё очевидно не было рта.

Она покачала головой, выражая вполне человеческое отрицание.

— Писать? — попытался он.

Она замерла. Немного словно поразмыслила и подошла к журнальному столику. Своими странными пальцами, больше похожими на какие-то щупальца, она взяла со столика ручку. Она держала её неправильно, как ребёнок, который ещё не научился писать. Потом она вывела на блокноте, лежащем рядом, символы. Это не было похоже на какой-либо земной язык, который когда-либо видел Стив, но и на бессмысленные каракули тоже. Это были линии, узоры и спирали, пересекающиеся и извивающиеся, как корни деревьев.

— Я не понимаю, — вздохнув, сказал Стив.

Она кивнула, как будто это было очевидно, но попытаться стоило. Положила ручку обратно и снова «посмотрела» на него. Потом шагнула в его сторону, потом ещё и ещё, пока они не оказались вплотную друг к другу.

Стив посмотрел на её гладкое лицо и попытался найти там что-нибудь — хоть намёк на что-то человеческое. Но там была только фиолетово-сизая плотная гладкая кожа, в которой угадывались светлые крапинки. Как будто её «лицо» было фрагментом ночного неба, вырезанным и вставленным в голову.

Она подняла свою длиннющую руку и коснулась его в районе сердца. Стив затаил дыхание, прислушиваясь к ощущениям. Через футболку просачивалась прохлада, слизь пропитывала ткань и холодила кожу. А потом он услышал нечто, отдалённое и ностальгическое. Это был не звук, а некое ощущение чужих воспоминаний, коснувшихся его сознания. Это было чувство бесконечного одиночества, но не такого, как у него, а намного-намного больше, размером с целую вселенную. Она жила во тьме, и была в ней одна веками. Никто не пытался говорить с ней, никто не сидел на диване и не ждал её три вечера подряд.

Стив почувствовал, как по щекам текут слёзы.

— Тебе больно, — прошептал он. — Тебе так же больно, как мне.

Она не кивнула и не покачала головой. Она просто стояла и держала руку на его груди, и Стив знал — она чувствует его боль так же, как он чувствует её: через прикосновение, через эту странную, холодную, липкую связь.

— Не уходи сегодня, — сказал он. — Пожалуйста.

Она убрала руку. Стив подумал, что она исчезнет, но она не исчезла. Она отошла к дивану и села на пол, скрестив свои неестественно длинные ноги. Села, как садится ребёнок, который устал и хочет, чтобы кто-то почитал ему сказку.

Стив сел рядом. Они сидели так до рассвета, в полной тишине. Она — существо из другого измерения, у которого не было лица, и он — бывший король школы, который потерял всё, кроме шикарных волос и привычки улыбаться.

Никто из них не спал, но оба чувствовали себя чуть менее одинокими, чем раньше.

* * *

Она стала приходить каждую ночь.

У них установился ритуал. Стив возвращался из магазина, закрывал дверь, включал торшер, садился на диван и ждал. Иногда она появлялась сразу, иногда через час, иногда только под утро, но она приходила всегда. Стив совсем перестал её бояться, страх ушёл полностью где-то на пятую ночь.

Он попробовал дать ей имя. Перебрал десятки вариантов: Ноктюрна, Тень, Эхо, Слива (из-за цвета). Но ни одно не подходило.

Однажды, сидя на полу и листая старый номер «Нэшнл Джиогрэфик», Стив наткнулся на статью о глубоководных существах. Он рассматривал фотографии прозрачных рыб, светящихся медуз, меняющих цвет осьминогов, и думал, что на Земле полно таких странных тварей, чуждых человеческому глазу, что больше верилось, что они прибыли с других планет и измерений, а не живут тут же в океанских впадинах. Стив задержал взгляд на жутком удильщике с зубастой пастью и подумал о своей гостье. Она тоже была здесь чужой, непонятной, но в то же время красивой в своей инфернальной невозможной форме.

Он перелистал страницы и остановился на другой рубрике — мифы народов мира. И там, среди легенд о скандинавских великанах и мифов про египетских богов, была маленькая заметка о нимфах. Нимфы в греческой мифологии — духи природы, которые живут в лесах, реках, горах. Они прекрасны, но по-своему опасны. Они не люди и не боги, но при этом могут принимать человеческий облик. Они бессмертны, но в то же время могут умереть от разбитого сердца.

Стив посмотрел на ту, что сидела в углу гостиной, перебирая его видеокассеты — ей нравилось смотреть на обложки, водить пальцами по лицам актеров, изучать текстуру картона и пластика.

— Нимфа, — произнёс он.

Она подняла на него голову, совсем как сделал бы это человек.

— Можно я буду так тебя называть? У нас, людей, принято иметь имя.

Она некоторое время никак не реагировала, словно силясь понять неизвестное ей явление, потом чуть наклонила голову набок и кивнула. Стив улыбнулся, совершенно искренне.

— Нимфа, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Это красивое имя для красивой… — он запнулся и даже покраснел, когда в голове мелькнуло «твари». — Для красивой женщины.

Она как-то дёрнула головой и прижала ладони к своему лицу. Это так было похоже на детское смущение, что Стив вмиг влюбился. Не в существо из другого измерения и не в загадочную изнаночную женщину, которая почему-то выбрала его для визита, а в того, кто искренне умел смущаться. В того, кто приходил к нему каждую ночь, потому что тоже одинок. В того, кто не говорил ни слова, но с кем тишина не казалась пыткой.

Стив Харрингтон, двадцать лет, бывший король школы, продавец видеокассет, влюбился в женщину без лица. И это было самым разумным, что с ним случилось за последние три года.

* * *

Три недели спустя она привела ребёнка.

Стив уже привык к тому, что Нимфа появляется из ниоткуда. Но в тот вечер она вышла из разрыва не одна — за ней, прихрамывая на одну из своих многочисленных лапок, выкатилось существо размером с кошку.

Стив вскочил с дивана. Биты под рукой не было — он перестал носить с собой оружие два месяца назад. Но страх, который он почувствовал, был не за себя. Он увидел, как существо жмётся к ногам Нимфы, как оно дрожит, как из его маленького тела сочится та же чёрная слизь, но более жидкая, более светящаяся.

— Это… — Стив не знал, как спросить. — Это твой?

Нимфа кивнула. Существо издало звук, похожий на мурлыканье, но в два раза ниже и с помехами, как радио на дальней станции.

— Детёныш, — выдохнул Стив. — У тебя есть детёныш.

Нимфа снова кивнула. Потом опустилась на колени и погладила существо своей длинной рукой. Детеныш прижался к ней, и Стив увидел, как через их тела проходит пульсация — медленная, синхронная, как сердцебиение одного организма на двоих.

— Почему ты раньше не приводила его?

Нимфа замерла. Потом медленно подняла руку и коснулась сначала своей груди, потом — своей гладкой щеки, потом — пола.

Стив не сразу понял. А когда понял — воздух вылетел из лёгких.

— Ты боялась, — сказал он. — Ты боялась, что я причиню ему вред.

Она не кивнула и не покачала головой. Она просто смотрела на него — без глаз, но он чувствовал этот взгляд, полный такого отчаяния, что ему захотелось завыть.

— Боже, Нимфа, — Стив опустился на колени рядом с ней. — Я не причиню вреда. Я никогда… я не такой.

Он протянул руку к детёнышу. Тот отпрянул, прижался к матери, зашипел.

— Тихо, тихо, — прошептал Стив. — Я не трону. Просто хочу посмотреть.

Детёныш смотрел на него множеством маленьких глазок — они были разбросаны по его телу, как бусины, и все смотрели в разные стороны, но Стив чувствовал их внимание.

Нимфа положила свою руку на детёныша, успокаивая. Потом медленно пододвинула его к Стиву. Стив протянул ладонь, детёныш понюхал — нет, не носом, которого у него не было, а всей поверхностью тела, как делала его мать. Потом осторожно ткнулся влажным холодным лбом в пальцы Стива.

Стив засмеялся. Впервые за долгое время — по-настоящему.

— Привет, малыш, — сказал он. — Добро пожаловать в дерьмовый мир.

Тогда он ещё не предполагал, что с этих пор они заживут как полноценная семья. Детёныш остался, и Стив вечерами кормил его неаппетитной вонючей смесью из молока, сырого перемолотого мяса и чёрной слизи, которую выделяла Нимфа. Он назвал его Гизмо, как милого зубастика из «Гремлинов», такого же непослушного и не менее зубастого.

И теперь в этом огромном доме, который раньше медленно умирал от пустоты и тишины, теперь стало совсем иначе. Гизмо шуршал в своей импровизированной коробке-кровати, Нимфа то и дело перебирала видеокассеты, а чёрная слизь пачкала пол, светясь тусклым зеленоватым потусторонним светом.

И это, без преувеличений, было самое лучшее, что случалось со Стивом Харрингтоном за всю его недлинную жизнь.

* * *

Зима в Хоукинсе в этом году выдалась суровой и снежной. Каждодневный снегопад не давал городским службам ни шанса разгрести завалы на тротуарах и дорогах. Город стал белым и тихим, и даже было слышно, как падают снежинки.

Стив сидел на полу, опершись спиной о диван, уютно трещал огонь в камине, под боком мирно спал Гизмо, свернувшись клубком. За пару месяцев он заметно подрос, практически вдвое, и теперь стал похож на помесь осьминога и таксы: множество лапок-щупальцев и длинное кожистое тельце. На Стива он шипеть перестал, наоборот, подбегал к нему, едва тот переступал порог, и пачкал джинсы своей чёрной слизью.

Нимфа сидела напротив, поджав под себя ноги. За три месяца она научилась сидеть почти по-человечески — ноги не свисали безжизненными плетями, а складывались так, как складывают их люди. Она научилась наклонять голову, когда слушала. Научилась подолгу смотреть на огонь, хотя у неё не было глаз.

Стив посмотрел на неё.

Она, как и детёныш, тоже изменилась. Он не знал, связано ли это с тем, что она жила наверху, а не в своей тьме, или с тем, что она питалась его эмоциями: иногда он просыпался и чувствовал, как она касается его виска, шевеля там что-то — плохое или хорошее, он не знал. Но её форма стала менее зловещей: плечи округлились, фигура стала более женственной — бёдра шире, талия тоньше. Даже цвет «кожи» изменился — из сизого превратился в бледно-серый, почти человеческий, как у людей с плохим кровообращением.

А сейчас в свете камина Стив увидел что-то ещё более удивительное и странное. Он словно видел на месте гладкой кожи очертания человеческого лица. Они проглядывали через сизую поверхность, размытые и нечёткие, как сквозь запотевшее стекло. Но там явно угадывались едва заметные тёмные провалы на месте глаз, продолговатая выпуклость вместо носа и даже едва заметные губы.

— Нимфа, — позвал он.

Она повернулась.

— У тебя… появляется лицо.

Она наклонила голову, потом медленно подняла руку и коснулась своей щеки. Её пальцы — щупальца — задрожали. Она чувствовала то же, что и он. Черты в самом деле проступали.

Стив с волнением подвинулся ближе и сел практически вплотную к Нимфе. Он поднял дрожащую руку и после её разрешения кивком коснулся этого проявляющегося лица. Кожа была прохладной и гладкой, как и обычно, но под пальцами кроме слизи он почувствовал и новое: там появились твёрдые кости скул, челюсти и надбровных дуг. Да, определённо её лицо не только виднелось, но и в самом деле начало формироваться.

— Ты становишься похожа на меня… — прошептал он потрясённо. — Ты становишься… человеком?

Она покачала головой. Конечно, это не могло быть так, но тогда что? Нимфа взяла его руку и приложила к своей груди. Там, за склизлой сизой кожей, он почувствовал медленную пульсацию, буквально удар в минуту. Но она была и не такая, как между ними с Гизмо, как самостоятельное биение живого организма, а не холодная пустота, как было раньше.

— Ты меняешься… из-за меня? — осторожно спросил он, словно боялся, что сделал что-то не так. — Из-за того, что стала… — он попробовал угадать. — Чувствовать?

Она кивнула. И в этом кивке Стив прочитал то, что она не могла сказать словами: «Ты меня создаёшь. Каждый раз, когда ты смотришь на меня без страха, каждый раз, когда ты гладишь меня по щеке, каждый раз, когда ты смеёшься из-за Гизмо — я становлюсь ближе к тебе. Ближе к тому, чтобы быть такой, как ты».

Стив убрал руку от её «сердца» и взял её за руку. Её пальцы сплелись с его — неудобно, щупальца не предназначены для этого, но она пыталась. Она всегда пыталась.

— Нимфа, — сказал он. — Я не знаю, что мы делаем. Я не знаю, куда это приведёт. Я не знаю, как долго ты можешь оставаться здесь. Но я знаю одно: я не хочу, чтобы это заканчивалось. Никогда.

Она наклонилась и коснулась своей гладкой щекой его щеки. Стив закрыл глаза. Он чувствовал её прохладу, её дрожь. Её отчаянное желание быть ближе, чем позволяло её тело. Он чувствовал, как из уголка его глаза вытекает слеза и падает на её «кожу», и как эта слеза впитывается, исчезает, становится частью неё.

— Я люблю тебя, — прошептал Стив. — Я не знаю, что это значит для тебя. Но я люблю тебя.

Нимфа отстранилась. Стив смотрел на её лицо — всё ещё гладкое, всё ещё без черт. Но там, где раньше была только тьма, теперь брезжил свет. Не свет лампы и не свет камина, а свой собственный, внутренний, мягкий и тёплый, как утреннее солнце сквозь замёрзшее окно.

И в этом свете Стив увидел глаза — закрытые, как у спящего человека. Но веки были, тонкие, почти прозрачные, и под ними чувствовалось движение — как будто глаза пытались открыться, но не могли.

— Ты увидишь меня, — сказал Стив. — Однажды наступит день, когда ты сможешь открыть глаза и увидеть меня по-настоящему.

Он не знал, что именно то, как она «видела» его всё это время, и было настоящим. Видеть не смазливое лицо и идеально уложенные волосы, а то, что он за ними прятал. Нимфа сжала его руку чуть сильнее, и для Стива это было лучшим ответом.

* * *

Начало марта ознаменовалось таянием навалившего за зиму снега, и дороги теперь стали сплошными грязевыми реками. Везде хлюпало и пахло сыростью, Стив ненавидел это время. Эта распутица напоминала о том, что всё меняется и ничто не остаётся прежним, как бы ни хотелось. А теперь ему отчаянно хотелось остановить время и бесконечно прятаться в доме, полном уютного тепла от камина, с изнаночной женщиной и её щупальцевым детёнышем.

Нет, конечно, он всегда знал, что это не может продолжаться вечно, но когда конец наступил, он оказался не готов точно так же, как городские службы — к наступлению оттепели.

Это случилось в ночь на пятнадцатое марта. Они сидели на диване — Стив, Нимфа и Гизмо, который устроился у них на коленях, свернувшись клубком. Горел торшер, горел камин. За окном ветер раскачивал голые ветки, и они скрежетали по стеклу, как костлявые пальцы.

Нимфа вдруг замерла. Стив почувствовал это раньше, чем увидел — напряжение прошло по её телу, как дрожь по воде.

— Что? — спросил он.

Она подняла голову и посмотрела в угол комнаты — там, где чаще всего появлялась. Разрыва не было, но воздух начал неуловимо дрожать. Стив узнал это дрожание — он видел его впервые в ночь знакомства, потом ещё несколько раз, когда она уходила и приходила. Это дрожание означало переход, границу, дверь в Изнанку.

Но сейчас дверь открывалась не с её стороны. Оттуда, из дрожащего воздуха, потянуло холодом. Нимфа вскочила, Гизмо зашипел, спрыгнул на пол и бросился под диван. Стив тоже встал. Сердце колотилось где-то в горле.

Из дрожащего воздуха вышел… кто-то. Это был определённо мужчина, но не такой, как Нимфа или Гизмо, он принадлежал к иному виду. Похожими у них были высокая и тощая фигура и цвет кожи — сизый, но такой насыщенный, как был у неё в первые дни. И «лицо» у него было, скелетообразное и жуткое. Острые черты, впалые щёки, огромные чёрные глаза без белков, настоящие провалы в бездну. На нём было подобие одежды в виде лохмотьев, но Стив знал, что это не ткань, а его собственная кожа, сморщенная и обвисшая.

— Время пришло, — вдруг произнёс он.

У него был голос. Низкий, скрежещущий, как камни, трущиеся друг о друга. И он говорил на английском — чистом, правильном, без акцента.

Нимфа встала между мужчиной и Стивом. Её тело напряглось, длинные руки разошлись в стороны, пальцы-щупальца превратились в тонкие острые лезвия.

— Не надо, — сказал гость. — Ты знаешь правила. Он не твой, он — человек. Его место здесь, твоё — там.

Стив решительно шагнул вперёд и встал рядом с Нимфой.

— Кто ты? — требовательно спросил он.

Гость повернулся к нему и взглянул своей парой пропастей прямо насквозь, вызывая головокружение и тошноту.

— Имя тебе ничего не скажет, но для тебя я назовусь Хранителем, — сказал он. — Моя работа — следить за балансом. Она последняя в своём роде, — гость повернулся к Нимфе. — Если она пробудет дольше в вашем мире, то умрёт. Её тело не создано для вашего воздуха, воды и тепла. Может пройти год, прежде чем её организм не выдержит, а может, и два. Может быть, даже десять лет, но ты уже видишь, как она начинает меняться. Каждая изменённая клетка в её теле — это шаг к её смерти, медленной и очень мучительной.

Стив повернулся к Нимфе.

— Это правда?

Она не двинулась, просто стояла, застыв в напряжённой позе, и смотрела на Хранителя своими отсутствующими глазами.

— Она не сказала тебе, — продолжал Хранитель. — Потому что знала: если ты узнаешь, ты заставишь её уйти. А она не хочет уходить. Она впервые за тысячи лет почувствовала… — он помедлил, подбирая слово: — Привязанность.

— Любовь, — поправил Стив. — Это называется любовь.

Хранитель скривил своё ужасное лицо, и Стив понял, что это было усмешкой, хоть звук больше был похож на треск ломающейся кости.

— Ты волен выбирать имена и названия, но суть остаётся неизменной. Она должна вернуться, или её ждёт смерть. А это приведёт к смещению баланса, и тогда наши миры соприкоснутся. Ты знаешь последствия этого очень хорошо. Это будут хаос и гибель многих и многих.

Нимфа шагнула к Хранителю и подняла в его сторону руку с пальцами-лезвиями. И тогда Стив услышал её мысль-крик. Она кричала — беззвучно, но так громко, что у Стива заложило уши. «Я не вернусь! Я не оставлю его! Лучше умереть здесь, с ним, чем жить вечность в пустоте!»

Хранитель покачал головой.

— Ты не имеешь права выбирать, — сказал он. — Ты — последняя, твоя смерть — это смерть целого вида. Твоя мать, твои сёстры, все, кто когда-то населял Нижний Мир — они умрут окончательно, когда умрёшь ты. Неужели ты готова убить их всех ради одного человека?

Нимфа застыла. Её решимость во что бы то ни стало остаться здесь, с ним, явно дала трещину. Она всё это время совершенно не думала о том, что оставила там, в своём прежнем мире. Все, кто был там ей дорог, или сгинули, или, как Гизмо, были с ней тут. Да, когда-то они были её семьёй, но от них остались только прах и память, а тот холодный пустой одинокий мир она ненавидела. Здесь же был он, Стив, со своим смехом, с нежностью к ней и её детёнышу, которого он ласково называл «малышом».

— Есть другой способ? — спросил Стив.

Хранитель посмотрел на него с чем-то похожим на удивление.

— Ты хочешь спасти её? Человек хочет спасти существо из бездны?

— Я хочу спасти ту, кого люблю, — сказал Стив. — Даже если у неё нет лица и она пачкает мой ковер чёрной слизью. Даже если через десять лет она умрёт. Я хочу, чтобы эти десять лет были. Потому что десять лет с ней лучше, чем вечность без неё.

Хранитель молчал долго. Он стоял, вглядываясь в Стива своими чёрными провалами.

— Есть один способ, — сказал он наконец. — Но ты не согласишься.

— Говори.

— Ты должен пойти с ней в Нижний Мир. Там её тело не будет разрушаться, там она будет жить вечно. И ты тоже — пока ты с ней. Но ты перестанешь быть человеком. Ты станешь… чем-то другим. Не живым, не мёртвым. Тенью между мирами. Ты никогда не увидишь солнца, не услышишь пения птиц. Никогда не поешь пиццу с ананасом. Ты будешь существовать в темноте, холоде, тишине. И только она будет твоим светом.

Стив закрыл глаза. Он представил себе это: темноту, вечную, бесконечную темноту; ни звёзд, ни луны, ни утра; холод, который пробирает до костей; тишину, которая давит на уши, как вода на глубине. Он уже был в Изнанке и мог представить всё детально.

Но ещё он представил её. Её руку в своей, её щеку у своей щеки. Её отсутствующее лицо, которое постепенно проступает, становится человеческим, становится красивым.

Он открыл глаза.

— Я согласен, — сказал он.

Нимфа дёрнулась. Она не ожидала этого, она повернулась к нему, и в её гладком лице Стиву почудилось что-то похожее на ужас.

«Нет, — кричала она без слов. — Нет, я не могу… я не позволю…»

— Ты не позволишь? — Стив взял её за руку. — Ты пришла в мой мир без спроса. Ты поселилась в моём доме. Ты привела своего детёныша. Ты взяла мою боль и сделала её своей. А теперь говоришь, что я не могу пойти за тобой?

Она молчала. Не могла ответить, только стояла и дрожала — вся, от длинных пальцев до тонких щиколоток.

— Я выбираю тебя, — сказал Стив. — Не Хоукинс. Не пиццу, не солнце — тебя. Даже если это будут тьма и холод. Даже если я перестану быть человеком. Ты — единственное, что было настоящим за последние много лет.

Он повернулся к Хранителю.

— Мы идем вместе. Она, я и Гизмо.

— Нет, — сказал Хранитель. — Детёныш должен остаться.

Нимфа рванулась, выставляя вперёд пальцы-лезвия. Её тело начало мелко вибрировать и издавать низкий угрожающий шум, в котором слышалась ярость. Это была чистая материнская ярость, куда древнее и её самой, и Хранителя, и самой вселенной.

«Не отдам! Умру! Не отдам!» — утробный крик без звука коснулся Стива, как и другие её мысли-слова.

Хранитель не шелохнулся, когда опасные лезвия коснулись его груди. Они не могли ему навредить, потому что состояли из той же слизкой субстанции.

— Ты не можешь взять его туда, — спокойно сказал он. — В Нижнем Мире, куда вы уходите, нет времени для роста, нет еды. Нет будущего. Он останется детёнышем навсегда, не вырастет и не найдёт пару. Его вид, который только появился, который ты зародила, умрёт вместе с ним. Здесь, в мире людей, он сможет вырасти. Его тело пластично, оно сумеет перестроиться под этот воздух, воду и пищу. Но связь с Нижним Миром не оборвётся полностью.

Нимфа замерла, лезвия дрожали у груди Хранителя.

— Здесь, — продолжал он, — я позабочусь о нем. Он вырастет, станет сильным. И когда придёт время, он вернётся в свой мир уже взрослым, готовым к тому, чтобы продолжить род. Его дети заселят Нижний Мир снова.

Нимфа медленно опустила руки. Лезвия снова стали пальцами — дрожащими, бессильными щупальцами. Она повернулась к Гизмо, который всё ещё прятался под диваном, опустилась на колени и поманила его. Малыш послушался, и Нимфа прижалась своей гладкой щекой к его маленькому тельцу.

Гизмо заскулил, словно понимал, что его собираются отлучить от матери. В ответ Нимфа издала едва слышный звук, который Стив определил как плач. Нимфа плакала!

Стив посмотрел на Гизмо. Тот смотрел на него всеми своими глазами-бусинками. Стив опустился на колени рядом с Нимфой и погладил Гизмо по голове. Тот лизнул его ладонь — странным, шершавым, холодным языком.

— Прости, малыш, — прошептал Стив. — Я не могу взять тебя с собой, но я никогда тебя не забуду.

Стив встал и решительно взял Нимфу за руку.

— Мы готовы, — сказал он.

Хранитель кивнул. Разрыв в воздухе открылся — теперь он был большим, достаточно большим, чтобы пройти двоим.

— Последний шанс, — сказал Хранитель. — Ты никогда не вернёшься.

— Знаю, — сказал Стив.

Он посмотрел на свою гостиную: на камин, где ещё тлели угли; на торшер с жёлтым абажуром; на ковёр, испачканный чёрной слизью; на коробку из-под пиццы, которую он заказал вчера; на кассету с «Клубом «Завтрак», лежащую на журнальном столике. Потом он повернулся к Нимфе.

— Пока мы ещё здесь… Ты могла бы показать своё лицо? — вдруг попросил он. — Пожалуйста.

Нимфа медленно кивнула и так же медленно разомкнула полупрозрачные сизые веки.

Её глаза были огромными, немного жутковатыми, без белков, как у Хранителя, но только фиолетовыми. И в них не виделись ни бездна, ни пустота, но голова у Стива всё же закружилась, потому что в этих глазах он увидел всё: и нежность, и страх потери, и радость обретения, и… любовь. Невозможную и запретную.

Стив улыбнулся.

— Какая ты красивая, — прошептал он. — Самая красивая.

И она тоже улыбнулась, едва сформировавшимися губами — они были тонкими и дрожащими.

И они шагнули в разрыв.

* * *

Робин Бакли пришла на работу в «Семейное видео» в девять утра. Стив должен был открыть магазин, но дверь была заперта. Она позвонила в дверь, позвонила ему домой — никто не ответил.

В магазине было чисто. Пол вымыт, кассеты расставлены по алфавиту. На прилавке лежала записка. Робин взяла её дрожащими руками.

«Робин, прости. Я ушёл. Не ищи меня. Знай, что я теперь счастлив. Передавай привет Дастину. Если увидишь Макс, скажи, что она оказалась права: любовь можно найти там, где совсем не ждёшь. Спасибо тебе за всё, особенно за то, что была рядом, ты самый лучший друг.

Стив».

А внизу, под текстом, были нарисованы какие-то узоры и спирали. Робин не поняла, что они значат. Она перечитала записку, села на пол за прилавком и уставилась на дверь подсобки. Да, почерк был уверенным и аккуратным, да и эти узоры тоже были тут наверняка неспроста, но в остальном… Это ведь типичное предсмертное письмо, да? «Я ушёл, не ищи, спасибо, бла-бла…» Робин работала в видеосалоне, а не в полиции, но как раз в фильмах таких записок она навидалась. Такие слова пишут те, кто идёт в лес с охотничьим ружьём, или на мост, или в ванную с лезвием или горстью таблеток.

Робин вспомнила взгляд Стива в последние месяцы, он точно изменился, но она никак не могла понять, что именно не так. Странную тоску и пустоту она наблюдала в его глазах, сколько его знала, но недавно в них поселилась… уверенность? Устремлённость куда-то, будто он наконец нашёл ответы на все вопросы вселенной и теперь ему осталось только ждать подходящего момента, чтобы захлопнуть дверь.

Она оглядела тёмно-серую невзрачную дверь подсобки, на которую пялилась последние десять минут, и вспомнила про пятно. Там, в углу, рядом со старым манекеном мужика с бензопилой, уже несколько месяцев было липкое чёрно-зелёное пятно, похожее на засохшую смолу, и его никак не удавалось оттереть.

«Не ищи меня».

Разумеется, она не будет, потому что бессмысленно. Она уверена, что Стива уже нет тут: ни в Хоукинсе, ни в Индиане, ни в этой стране, ни на этом континенте. И во всём этом дурацком мире его нет. Он ушёл туда, куда она не сможет за ним последовать, даже если бы сильно захотела.

— Прощай, придурок, — заявила она пустому магазину. — Только идиот мог уйти туда и назвать это счастьем.

Она знала, что если сейчас даст волю нахлынувшим чувствам и разревётся, то придётся признаваться себе, что Стив Харрингтон действительно ушёл навсегда. Поэтому она взяла себя в руки, поднялась и сделала вид, что он просто в очередной раз проспал. Вот сейчас откроется дверь, он вломится взъерошенный, с красными глазами и заявит: «Прости, Робин, будильник сдох».

Но дверь не открылась.