Волшебный цветок Мадли (джен)

То ли в каком царстве, то ли в каком княжестве, в далёкой-далёкой деревне у бескрайнего чёрного леса жила Мадли.

Девушка она была добрая, работящая да пригожая. Румяная она была да статная. А рукодельница такая, что со всей деревни приходили поглядеть на её рукоделие. И пряла Мадли, и вышивала узорчатые скатерти, и платья да юбки себе шила такие, что все девицы в деревни ей завидовали. И очелье себе вышила такое, что любо-дорого было посмотреть.

Отец с матерью не могли на неё нарадоваться. В ту весну стукнуло Мадли уж шестнадцать годков — самая пора заневеститься. Много сваталось к Мадли женихов — и мельников сын, и бондарев сын, и сапожников сын. Только больше всего ей был люб Ендрик, сын кузнеца. Весёлый он был да ласковый. И все в деревне очень уж его любили.

Да вот беда приключилась: свалила Ендрика прямо накануне свадьбы тяжёлая хворь. Побледнел он, занемог, и ни один знахарь не мог помочь. Заколдовал его, что ли, кто?

Уж и плакала Мадли, и за травами ходила, и молилась, но ничего не помогало. И тогда решилась Мадли выбраться к беззубой старухе-знахарке, что жила почти у самого чёрного леса. Пришла к знахарке — а сама и слово сказать ей боится. А знахарка смотрит на неё, сверлит тяжёлым взглядом да усмехается.

— Что, — говорит, — пришла?

И щурится, и смотрит на Мадли нехорошим взглядом.

— Зачем, — говорит, — меня потревожила?

Рассказала ей Мадли о своей беде, и тогда поведала старуха о волшебном цветке, что вырастал раз в год в самой глубине чёрного леса. Лепестки его — цветом что утреннее небо, а листья остры, словно острый нож. Поведала старуха о чудесном цветке — отвар из этого цветка, будучи принесён больному, исцелит его вмиг. Пусть принесёт Мадли цветок знахарке — та и сварит зелье.

Собралась Мадли в дорогу. Надела узорчатую юбку, накинула сыбу на плечи, собрала узелок, краюху хлеба, флягу с водой да кусок сыра, поклонилась на прощанье батюшке с матушкой да отправилась в путь.

Шла Мадли, шла по лесу. Лес всё гуще становился, всё уже тропа. Глядишь — скорое и не видно ничего станет. Страшно было Мадли. Очень страшно. Ветви цеплялись за подол её юбки, а во тьме мерещились то тени, то шорохи. Но только мысль о том, что без цветка мог погибнуть Ендрик, не давала ей повернуть назад.

Вдруг услышала Мадли — тоненький голосок плачет где-то рядом. Зовёт на помощь. Пригляделась Мадли, а невдалеке сеть тонкая блестит, а в той сети малиновка бедная бьётся, машет крыльями, плачет, да вот вырваться из сетей никак не может.

Вздохнула Мадли да присела рядом с сетью.

— Как же ты сюда попала, бедная? — вздыхала Мадли да приговаривала, пока распутывала сеть.

Долго пришлось с сетью повозиться. Да только Мадли не сдавалась. И освободила птичку. Та на руку ей села, крылышки расправила, маленькие блестящие глазки на неё подняла и вдруг заговорила человеческим голосом:

— Спасибо тебе, Мадли! Злой волшебник расставил на меня свои сети. Я уж думала — погибель моя пришла. Дарю тебе в благодарность волшебную дудочку. Если беда настигнет — сыграй на ней, и звук её прогонит всё то злое и дурное, что встретится тебе на пути.

И оставила малиновка на ладони Мадли дудочку. Дудочку маленькую, даже крохотную — на такой человеку непросто сыграть.

Да взмахнула малиновка крыльями... И унеслась прочь.

А Мадли стала да дальше пошла. Становился лес всё темнее. Не видно было уж неба, не слышно ни зверей, ни птиц. Словно чуяли они беду.

Вдруг из-за старого, мёртвого дерева вышел страшный зверь. Страшный да неведомый — сверкали огнём жёлтые глаза, переливалась во тьме чешуя, блестели острые, длинные когти. Шагнул он к Мадли да оскалился. Оскалился да зашипел:

— Что, — говорит, — пришла? Зачем в мою чащу пришла?

Сделал зверь к Мадли ещё один шаг. Сделал да облизнулся:

— Съем тебя, — говорит, — за то, что пришла. За то, что меня потревожила.

Испугалась Мадли да не растерялась. Поднесла дудочку скорее к губам и заиграла. Полилась от дудочки песенка звонкая да весёлая. Разнеслась по лесу песенка, и зверь отпрянул. Зашипел страшно, затряс головой, но больше к Мадли и шага не сделал. А потом и вовсе — зарычал да скрылся в чаще.

А Мадли дальше поспешила.

Поспешила да дошла вдруг до широкой тропы. А на тропе вдруг ведьма появилася. Старая ведьма, страшная. Крючковатый нос чуть ли не до земли свисал да единственный жёлтый зуб шатался. А на плечах у ведьмы да рваный платок. Золотом блестит да только в дырах весь.

— Куда это ты, девица, пришла? — говорит. — Зачем пришла?

Шаркнула ногой ведьма, да зашумел лес. Увидела дудочку ведьма да прищурилась.

— Отдай мне, миленькая, дудочку, — говорит, — да убирайся подобру-поздорову!

Испугалась Мадли да дудочку покрепче сжала. И заиграла на ней вновь. Полилась от дудочки песенка напевная да жалостливая. Разнеслась по лесу песенка, и у ведьмы глаза закрылися. Зевнула широко ведьма да, опёршись на свою клюку, захрапела.

Поспешила Мадли дальше. Проскочила мимо ведьмы тихо, словно мышка, да дальше пошла.

Не успела Мадли перевести дух, как словно из ниоткуда возникла гора. Да в горе той — тёмная пещера, а перед пещерой стоял чёрный колдун. Плащ колдуна сиял, словно ткался из самих звёзд, а взгляд колдуна был холоден как лёд.

Завидел Мадли колдун да нахмурился. Нахмурился да разозлился колдун.

— Что тебе здесь? — говорит. — Зачем пришла?

Поднял свой посох колдун. Чёрное облако завертелось вокруг посоха.

— Зачем нарушила мой покой, — говорит. — Зачем помешала мне?

Испугалась Мадли. Едва о дудочке не позабыла со страху. Но заиграла на ней вновь. Полилась от дудочки песенка звонкая да взвилась ввысь. Отшатнулся колдун да ни шагу ступить не смог. Разозлился колдун, взмахнул своим сияющим плащом да исчез, словно и не было его вовсе.

Обрадовалась Мадли да вновь поспешила.

Наконец, нашла она цветок. Рос он в тени старого дуба, такого огромного, что если бы вокруг него собралась вся деревня Мадли — и то не сумели бы обхватить. Рос цветок в тени старого дуба да сиял. Лепестки его были цветом что утреннее небо, а листья остры, словно острый нож.

Обрадовалась Мадли, да только на сердце у неё вдруг неспокойно стало. Испугалась Мадли, достала дудочку и сыграла на ней.

Появилась тут на ветви старого дуба малиновка. Поведала ей всё Мадли — о звере страшном, о ведьме, о колдуне. И о том, что кольнуло что-то её сердце при виде цветка.

— Любовный цветок то — для дочки знахарки... — говорит малиновка. — Положила глаз на кузнецова сына знахаркина дочь. Выпьет Ендрик — да позабудет тебя вмиг! Заклятье на нём, а вовсе не хворь.

Испугалась Мадли. Отшатнулась от цветка.

— Что же мне делать, милая малиновка? — спросила Мадли. — Умрёт без цветка Ендрик! Лучше сорву цветок — да пусть он знахаркиной дочери достаётся, только пусть будет живой.

Почирикала малиновка. Подумала.

— Вот что, — говорит, — сорви цветок. Только спрячь его да знахарке не неси. А ночью принеси его кузнецову сыну. Не вари отвар — от любовных снадобий не бывает добра.

Так и сделала Мадли — бросилась обратно и воротилась в деревню да мимо знахаркиного дома проскочила.

Едва поднесла Мадли цветок к Ендрику под губы, как румянец стал возвращаться на его щёки, как открылись глаза. Встал Ендрик да улыбнулся Мадли.

— Спасибо, родная, — говорит. — Ты спасла меня.

Вскоре сыграли Мадли и Ендрик свадебку. И была на той свадебке вся деревня. Только знахарку да знахаркину дочь никто не позвал.

Много лет минуло с того-то дня. Только, сказывают, тот цветок до сих пор в том доме лежит да от злых чар любовь охраняет.