«В ответе за тех, кого…» (джен)

Они прилетели в среду, что само по себе было немного обидно. Человечество давно готовилось к первому контакту — писало симфонии, снимало фильмы, запускало зонды с выгравированными пиктограммами на золотых пластинах. И всё это могло произойти в пятницу вечером, придав событию хоть какую-то торжественность, или в понедельник, подчеркнув деловитость. Но нет — среда, десять утра по Гринвичу. Многие ещё не успели выпить кофе.

Корабль завис над Атлантическим океаном на высоте десяти километров. Океанские лайнеры резко сменили курс, трансатлантические самолёты повернули назад. Военные истребители с двух континентов устремились ввысь на разведку. Реакции не последовало, но военные получили снимки объекта со всех сторон. Корабль был огромен — примерно с Люксембург, хотя сравнение с карликовым европейским государством почему-то никого не успокоило. Форма у него была странная: нечто напоминающее гигантского моллюска с честолюбивыми инженерными амбициями. По бокам мерцали огни, расположенные в математически правильном порядке, который учёные первые шесть часов пытались расшифровать, а потом выяснилось, что это просто декоративная подсветка.

* * *

Журналист Джеймс Лэйн узнал о прибытии пришельцев из Твиттера — как и большинство людей на планете. Он оказался в числе тех, кто не успел даже допить кофе.

Ранним утром он сидел в редакции экономического отдела New York Tribune, перед ним дымился только что налитый эспрессо, а на экране ждал правки скучнейший материал про саммит G7. Джеймс потянулся к чашке и одновременно, по привычке, открыл телефон.

Сделать первый глоток он не успел — лента новостей буквально взорвалась. Сначала он решил, что это вброс. Потом взглянул в окно офиса на сто шестом этаже: над крышами соседних домов, очень далеко на востоке, у горизонта, что-то неправильно отражало свет. Профессиональное чутьё сработало раньше, чем включилось сознание. Джеймс резко поставил чашку — эспрессо плеснул на коврик для мыши — смахнул коврик на пол, чтобы не терять времени, и застрочил по клавиатуре. Пока в ленте ещё спорили, фейк это или нет, Tribune уже верстала первую статью на всём континенте об инопланетянах.

* * *

Корреспондент КРБ Марина Сидорова влетела в кабинет редактора без стука.

— Илья, мне нужно срочно лететь в Нью-Йорк.

Он поднял глаза от монитора.

— Что случилось?

— Прилетели инопланетяне.

Илья замер и посмотрел на неё с сочувствием и лёгким подозрением; такое выражение лица обычно предшествовало словам «тебе надо домой выспаться».

— Марсиане? — он усмехнулся.

— Я не шучу, — нетерпеливо бросила Марина.

Илья помолчал.

— Насколько это серьёзно? — спросил он через пару секунд.

— На всё эфирное время и все полосы на сайте, — ответила Марина.

Илья помолчал ещё пару секунд и сказал:

— Добро. Но сначала дай набросок статьи.

* * *

Хироши Танака уже надевал пальто. Рабочий день давно закончился, но начальник отдела ушёл всего десять минут назад — теперь Хироши наконец был свободен. В кармане завибрировал телефон: звонил профессор Накамура из JAXA, астрофизик, с которым Хироши работал над последним материалом про телескопы. Накамура говорил быстро и без предисловий, что было на него совершенно непохоже. Хироши слушал молча, машинально вертя в руке карандаш — и не заметил, как сломал его. Он медленно посмотрел на две половинки, потом положил их на стол, повесил пальто обратно на крючок и сел за клавиатуру.

* * *

Амира Хасан готовилась к дневному выпуску, когда пришло сообщение от её друга Аль-Раффана — он работал на нефтяной платформе Shell в Атлантике и, судя по всему, видел корабль своими глазами. Аль-Раффан любил пошутить, но никогда не писал сообщений без причины — уже одно это говорило о многом. Амира вышла в прямой эфир через четыре минуты — без подготовленного текста, без согласования с редакцией, с одним только планшетом в руках. Потом ей говорили, что это был лучший выпуск новостей на канале за последние десять лет. Она не спорила, но сама помнила только одно: как старалась не думать, когда её уволят — сразу после эфира или завтра.

* * *

Пьер Лемуан узнал об инопланетянах от своей четырнадцатилетней дочери. Это был, пожалуй, первый раз, когда она сказала ему что-то, чего он не знал. Он налил себе кальвадоса и минут пять смотрел в окно на парижские крыши — пытаясь решить, что грандиознее: сама новость или то, что узнал он о ней от подростка. Выпил. Налил ещё. Потом сел писать.

* * *

Биржи отреагировали падением котировок. В Корее увеличилось число самоубийств. В Японии увеличилось число хикикомори. Продажи алкоголя в США выросли на сорок процентов, в России — на тридцать. Несколько мегацерковей объявили конец света — на всякий случай разные даты. В магазинах оптики смели с полок телескопы и даже театральные бинокли. Акции компаний-производителей телескопов взлетели. Илон Маск написал в своей социальной сети, что давно это предвидел. Никто не стал проверять. Акции его космической компании взлетели на семьдесят процентов. Продажи книги Стивена Хокинга «Краткая история времени» побили рекорд — её покупали даже те, кто никогда её не дочитают.

* * *

Через шесть часов после появления корабль прислал сообщение. На всех языках сразу, включая латынь и несколько мёртвых диалектов шумерского, — это уже должно было кое-что подсказать, но все были слишком возбуждены, чтобы задуматься.

«Мы прибыли с миром и с предложением о сотрудничестве. Просим организовать встречу с вашими представителями. Нам известно, что у вас более двухсот правительств, поэтому предлагаем начать с Организации Объединённых Наций — как наименее неудобного варианта».

Фраза «наименее неудобного» вызвала среди дипломатов горячую дискуссию, которая продолжалась ещё двое суток.

* * *

Подготовка встречи заняла три дня. Это было в сотню раз быстрее, чем обычно занимало согласование повестки любого саммита ООН, что говорило либо о беспрецедентной эффективности, либо о том, что все настолько растерялись, что забыли возражать.

Пришельцы — они сами себя называли «ваари», что на их языке означало что-то вроде «те, кто идёт дальше», хотя лингвисты потом ещё месяц спорили о точном переводе — оказались существами, дышащими кислородом. Это было хорошей новостью. Плохой новостью было их внешнее несходство с людьми, что поначалу вызвало у части населения планеты глубокое разочарование: все подсознательно надеялись на зелёных человечков, а получили нечто, напоминающее гибрид лошади и обезьяны, наделённый достоинством и очень хорошим вкусом в области ювелирных украшений.

Ваари были кентавры «наоборот». У них было четыре руки — две основные и две вспомогательные чуть короче — с четырьмя щупальцами на каждой, аналогом пальцев. И две ноги с копытами, из-за которых они производили на любом твёрдом полу характерный цокающий звук, что придавало любому их появлению несколько театральный оттенок. Кожа — гладкая, с переливающимся сине-зелёным оттенком. Лица — вполне читаемые, если долго смотреть: нечто среднее между мордой благородного коня и маской греческой трагедии, и только острые зубы выдавали принадлежность их предков к хищникам. Шесть глаз, расположенных симметрично, придавали им постоянное выражение лёгкой меланхоличной мудрости, которое поначалу принимали за высокомерие, а потом поняли: это просто базовая мимика вида, прожившего достаточно долго, чтобы перестать удивляться.

Делегацию возглавлял некий Аэрр, и он оказался существом исключительного такта и терпения. Ему нужно было обладать терпением, чтобы выдержать заседание Генеральной Ассамблеи ООН в полном составе.

Зал Генеральной Ассамблеи был набит битком. Журналисты занимали все проходы. Переводчики сидели в своих кабинках с видом людей, которых попросили переводить Канта на суахили за час до конца рабочего дня. В первых рядах — делегации государств, за ними — учёные, несколько нобелевских лауреатов и, по какой-то бюрократической ошибке, заместитель министра рыболовства Норвегии, который потом написал об этом мемуары.

Аэрр вошёл первым, и зал на секунду притих в оцепенении, которое бывает, когда ожидание наконец превращается в реальность. Аэрр был высоким — два с половиной метра, не меньше — и двигался с неторопливой уверенностью. Копыта негромко цокали по мрамору. Кожа отливала сине-зелёным, почти как глубокая вода в солнечный день, короткая фиолетовая грива была зачёсана на прямой пробор. Все четыре руки украшали витые браслеты. На шее висело массивное, явно церемониальное тёмное ожерелье. Свободно свисавшая с плеч накидка глубокого синего цвета переливалась голубыми искорками.

Следом шла пресс-секретарь Оорр — молодая ваари, с более светлой кожей и в такой же синей накидке. В гриву, приятного фисташкового оттенка, струившейся вдоль шеи, были вплетены тонкие украшения — они чуть поблёскивали при движении, как нити в дорогой одежде.

Аэрр вышел к трибуне, цокнул копытами по полу, все четыре руки сложил перед собой — вспомогательные поверх основных — и начал говорить. Его голос переводила специально разработанная система: звук получался чуть механическим, но внятным.

— Представители человечества, — сказал он, — мы рады встрече. Наша цивилизация существует около четырёхсот миллионов ваших лет. За это время мы освоили девятьсот семьдесят три планетные системы, разработали технологии, позволяющие восстанавливать экосистемы за срок от двух до ста лет в зависимости от степени повреждения, и научились не повторять одних и тех же ошибок. По крайней мере, большинства из них. Мы хотим поделиться этими знаниями с вами, потому что считаем, что ваша планета находится в опасности, и мы... — пауза, почти незаметная, — чувствуем за это определённую ответственность.

Последнюю фразу никто не понял. Подумали, что это просто вежливость, дипломатический оборот. Человечество любит такие обороты.

Следующие два часа Аэрр рассказывал о технологиях. Атмосферная очистка. Восстановление океанской биохимии. Управляемая регенерация лесов. Переработка пластика на молекулярном уровне. Каждый тезис вызывал в зале нарастающий гул, в котором смешивались восторг, недоверие и старательно сдерживаемый вопрос: а что вы хотите взамен?

Аэрр, судя по всему, ожидал этого вопроса.

— Ничего, — сказал он. — Мы не продаём. Мы исправляем.

Слово «исправляем» переводчики передали точно, но его полный смысл до зала так и не дошёл.

После выступления в ООН котировки на фондовых биржах снова взметнулись вверх, и надолго. Число самоубийств упало до исторического минимума. Хикикомори впервые за годы вышли на улицу — посмотреть на небо. Продажи антидепрессантов рухнули, продажи шампанского побили все рекорды. Новорождённых по всему миру начали называть в честь пришельцев — мальчиков Аэрр, а девочек Оорр. Управление по регистрации имён Китая срочно созвало заседание. Подростки всего мира начали красить волосы в фиолетовый и фисташковый цвета. Индустрия красоты стала быстро перестраиваться. Сами ваари об этом так и не узнали.

* * *

Пресс-конференция состоялась на следующий день. Марина Сидорова сидела в третьем ряду и смотрела, как пресс-секретарь Оорр отвечает на вопросы. Первые двадцать минут спрашивали про технологии. Потом кто-то из британских изданий спросил, есть ли у ваари религия. Ответ был уклончивым, но вежливым.

Затем спросили, как долго живут ваари, и используют ли они генную инженерию для продолжения своей жизни.

Оорр будто не заметила первый вопрос и утвердительно ответила сразу на второй.

Её спросили, почему ваари не хотят делиться этими знаниями.

— Генная инженерия — это инструмент огромной силы и огромной ответственности. Ваша цивилизация пока стоит на пороге этой науки. Вы уже понимаете принцип, но ещё не понимаете последствий. Если человечество докажет, что способно сохранить свою планету — не на словах, а на деле, — мы готовы говорить о следующем шаге. О передаче знаний в области генетики. Но это разговор для другого времени. Сначала — атмосфера и океаны.

— Скажите, — спросил Пьер Лемуан, — вы дадите нам готовые решения? Схемы, формулы, технологии — в полном объёме?

Оорр покачала головой.

— Нет. Не в полном. — Она помолчала. — Много миллионов лет назад мы совершили ошибку. Мы были очень довольны жизнью. И стали очень... неинтересны. Мы решили, что знаем все ответы и перестали задавать вопросы. Это почти остановило нашу науку.

— Почти? Что это значит? — переспросили с места.

— Нас спасло то, что Вселенная бесконечна, — сказала Оорр. — Готовые ответы заканчиваются. Вопросы — никогда. Мы это усвоили. Поэтому мы дадим вам направление, но не маршрут. Инструменты, но не чертежи. Остальное человечество должно пройти само.

— Почему вы не хотите дать нам больше? — спросили из китайского издания.

— Потому что цивилизация, которая не изобретает, — не развивается. Она потребляет. — Оорр сложила все четыре руки. — Мы наблюдали за вами долго. У вас есть качество, которое встречается редко: вы находите решения там, где их, по всей логике, быть не должно. Это ценнее любой технологии, которую мы могли бы вам передать. Не потеряйте это.

— А космос? — спросил Хироши Танака.

— Космос подождёт, — сказала Оорр. — Сначала научитесь беречь то, что уже есть. Планеты, которые не умеют этого делать, в космосе долго не живут. Мы знаем это не только в теории.

Никто не спросил, что она имела в виду. Все и так поняли.

Потом встала Марина Сидорова.

— Вы сказали «исправляем», — произнесла она. — Вы сказали «чувствуем ответственность». Можете объяснить, что именно вы имеете в виду?

В зале стало чуть тише. Пресс-секретарь помолчала секунду дольше, чем обычно.

— Это лучше обсудить в более узком кругу, — сказала она. — Если вас интересует углублённая беседа, мы можем организовать отдельную встречу перед нашим отбытием.

* * *

Пресс-конференция вышла в прямой эфир на двести сорок стран. К вечеру того же дня биржи снова лихорадило. Несколько университетов объявили о срочном введении новой специальности — «ксеноэтика». Запись была закрыта за сорок минут. Количество абитуриентов на биологические факультеты по всему миру выросло втрое — большинство из них, впрочем, ещё не решили, хотят ли они изучать жизнь или создавать её.

Фраза про космос была особенно популярна. «Планеты, которые не умеют беречь себя, в космосе долго не живут» — её цитировали политики, экологи и диджеи на разогреве. Выбросы углекислого газа в ряде стран снизились уже на следующей неделе — не потому что уже появились новые технологии, а потому что людям внезапно стало неловко. Психологи назвали это явление «космический стыд» и немедленно начали писать о нём статьи.

Встречу организовали через неделю. Аккредитацию получили пятеро: Марина Сидорова из Москвы, Джеймс Лэйн из Нью-Йорка, Хироши Танака — научный журналист из Токио, Амира Хасан с турецкого канала и Пьер Лемуан, которого все знали как автора лучших долгих интервью в европейской прессе последних двадцати лет.

Их небольшую делегацию, в сопровождении трёх сотрудников ООН, провели на борт корабля. Внутри корабль оказался просторнее, чем снаружи — пространство здесь явно понималось иначе.

Аэрр ждал их в светлом помещении со стенами, изгибавшимися мягкими, почти текучими линиями — отсутствие прямых и острых углов сразу бросалось в глаза. Сам он не сидел и не стоял в привычном смысле слова, а покоился в особой позе, опираясь всем телом на упругий столбик с овальной шляпкой, похожей на гриб-переросток. Аэрр смотрел на них всеми шестью глазами со спокойным ожиданием неизбежного. «Как у врача перед тем, как сказать пациенту нечто, что тот совершенно не готов услышать», — подумала Марина и сердце тревожно сжалось.

Рядом, чуть в стороне, у такого же гриба стояла Оорр — молчаливая, с непроницаемым выражением всех шести глаз.

Пьер Лемуан начал первым — об этом договорились заранее.

— Господин Аэрр, вы сказали, что чувствуете ответственность за нашу планету. Что вы имели в виду?

Аэрр посмотрел на него. Все шесть глаз по очереди, как будто он взвешивал каждый из возможных ответов.

— Мы имели в виду именно это, — сказал он наконец. — Ответственность. В вашей культуре есть понятие... — он чуть запнулся на переводе, — «тот, кто приручил, отвечает за приручённого». Что-то подобное.

Хироши Танака поднял глаза от блокнота.

— В каком смысле «приручил»? — спросил он.

— В самом прямом, — сказал Аэрр.

И, помолчав, продолжил:

— Вероятно, нам следует начать с начала.

* * *

Он говорил примерно полчаса. Голос переводчика звучал ровно, без интонаций, что делало рассказ почти невыносимым по своей холодной обстоятельности.

Примерно двести пятьдесят миллионов лет назад — Аэрр уточнил, что плюс-минус несколько сотен тысяч лет, они уже давно перестали считать с высокой точностью — предки ваари открыли очередную планету, пригодную для жизни. Планета была богата кислородом, имела тёплый климат на большей части территории, густые тропические леса и располагала фауной. Её оценили на 9 баллов из 10 по шкале ГП — гастрономического потенциала. К тому времени их родная планета, да и соседние тоже, с трудом могли прокормить население ваари. Планету было решено использовать исключительно для сельскохозяйственной деятельности.

— Как ферму, — сказал Джеймс Лэйн.

— Да, вы верно подметили суть, — согласился Аэрр и продолжил, — планета была одной из нескольких ферм в этом секторе галактики. Климат позволял. Логистика была приемлемой. Расстояние, конечно, большое, но при наших технологиях перемещения это не являлось существенным препятствием. На планете была построена лаборатория, и наши учёные провели выдающуюся работу — вывели виды фауны, подходящих для нашего пищеварения.

Амира Хасан спросила:

— Какие виды?

— Крупные рептилии. Очень крупные — в то время их удобнее было перевозить.

— Динозавры?

— Это ваше название, — согласился Аэрр. — Мы называли их иначе.

— Вы их... ели? — уточнила Марина.

— Разводили на мясо. Да. Выводили новые породы. Это была, повторюсь, сельскохозяйственная деятельность. Масштабная. Мясо транспортировали на планеты ваари.

— Так вот почему находят так мало останков динозавров, — произнёс Хироши.

— Да. Это была стандартная практика для того периода нашей истории. Должен сказать, что с тех пор наши этические взгляды на эту тему претерпели значительные изменения. Мы больше не практикуем...

— Подождите, — перебил Пьер Лемуан. — Если двести миллионов лет назад были динозавры, а сейчас есть люди... что произошло между этими событиями?

Аэрр снова помолчал.

— Это, — сказал он, — несколько более деликатная часть истории.

* * *

Деликатная часть истории была следующей.

Эпоха динозавров продлилась примерно 200 миллионов лет. Ваари тоже эволюционировали.

— Хоть мы и оставались мясоедами, нам понадобилась более качественная пища. Не просто новая порода, а другой вид, у которого мясо лучше.

— Нежнее, — тихо произнесла Оорр. Это было первое слово, которое она сказала за всё время, и оно повисло в воздухе как аккорд перед припевом песни.

— Да, — подтвердил Аэрр. — Группа учёных начала новый эксперимент и вывела млекопитающих. Особенным спросом пользовались мохнатые четвероногие с длинным носом.

— Мамонты, — подсказал Джеймс.

— Среди прочих. Параллельно шло стихийное развитие, так сказать «дикая» эволюция, которая приводила к интересным результатам… эстетическим.

— Эстетическим?

— Да. Например, саблезубые тигры, пещерные львы. Морские хищники — акулы, косатки. Наши учёные их не выводили — они появились сами. Хищники также выполняли практическую функцию — регулировали популяцию на ферме. Так что им не мешали.

— Смилодоны давно вымерли, — сказал Хироши.

Аэрр задумчиво покачал головой.

— Саблезубых тигров сохранили. Несколько десятков особей. Они до сих пор живут в наших заповедниках.

— Красивые животные, — второй раз за всё время произнесла Оорр.

В комнате на секунду стало совсем тихо — каждый по-своему переварил тот факт, что саблезубые тигры не вымерли, а просто переехали.

— Но всё же оставалась главная задача, — Аэрр вернулся к теме разговора, — вывести породу с более мягкой мышечной структурой. Учёные увлеклись, придумывали всё новые виды. Так появились приматы.

— Обезьяны, — тихо сказал Хироши.

— Да.

Аэрр замолчал.

Марина смотрела на него и думала о том, что у неё в данный момент нет никакого подходящего выражения лица для этой ситуации.

— Продолжайте, — сказал Пьер Лемуан голосом человека, которому очень хотелось, чтобы история закончилась раньше.

— Эксперимент дал неожиданный побочный эффект, — сказал Аэрр. — Развитие коры головного мозга. Учёные, честно говоря, не ожидали. Это было... нетривиальным результатом. Когда они заметили первые признаки, эксперимент был уже на пятом поколении. К тому моменту, когда стало ясно, что побочный эффект является устойчивым и прогрессирующим...

— Разумность, — констатировала Амира Хасан.

— Да, — подтвердил Аэрр. — Разумность. Это, по нашим законам, меняет статус объекта. Полностью. Немедленно и без исключений.

— Какой статус? — спросил Джеймс Лэйн.

— Ферма была закрыта. Планета переведена в режим заповедника. Все контакты прекращены. Учёные... — он снова сделал паузу, — получили соответствующую оценку своей работы. Не буду вдаваться в подробности нашей системы профессиональной ответственности, но скажу, что она достаточно суровая.

— Подождите, — сказала Марина. — Вы говорите, что люди — это результат генетического эксперимента по выведению мясной породы?

— Технически — да.

— И эксперимент признали провалом?

— Технически — нет. С точки зрения задачи — провалом. С точки зрения науки — революционным открытием. Это первый задокументированный случай спонтанного возникновения разумности в ходе генетического эксперимента. Наши биологи до сих пор изучают механизм. Несколько диссертаций написано. Одна получила премию.

Хироши Танака в этот момент сломал карандаш. Пополам.

— То есть вы вывели нас, как мы вывели, например,… той-терьеров? — спросила Марина.

— Как шаролезскую породу коров, — добавил Пьер Лемуан.

— Выведение новых пород — это селекция, — сказал Аэрр с интонацией, в которой при желании можно было различить лёгкую обиду за своих учёных. — Наши специалисты занимались направленной генной инженерией. Это принципиально иной уровень. Именно поэтому результат оказался настолько... неожиданным. Они работали с базовым кодом, а не с внешними признаками.

— И этот «неожиданный результат» — это мы, — сказала Амира.

— Да. И именно поэтому мы здесь.

— Значит, — произнёс после долгой паузы Джеймс Лэйн, — вы пришли сейчас, потому что...

— Потому что наблюдатели, которые периодически проверяли статус планеты — из дальнего расстояния, без вмешательства, — зафиксировали тревожные тенденции. Климатические изменения. Истощение биоразнообразия. Ряд других процессов, которые при сохранении нынешней динамики приведут к системному коллапсу экосистемы в течение нескольких ваших столетий.

— И вы решили вмешаться.

— Мы почувствовали, что обязаны это сделать. — Аэрр сложил все четыре руки. — Вы существуете потому, что наши предки решили провести эксперимент. Эксперимент дал результат, которого никто не ожидал. Вы — разумные существа. И вы в опасности отчасти потому, что за несколько тысяч лет развития вам никто не помог правильно выстроить отношения с планетой, которая была... изначально спроектирована для другого использования. Мы несём за это ответственность.

Снова тишина.

— То есть, — медленно произнесла Амира, — ваша цивилизация чувствует себя виноватой.

— Мы предпочитаем слово «ответственной».

— Это одно и то же.

Аэрр посмотрел на неё всеми шестью глазами.

— Пожалуй, — согласился он. — В данном случае — да.

Записи интервью появились в эфире на следующий день. Все пятеро журналистов опубликовали материалы одновременно — они договорились об этом ещё на корабле.

Реакция мира была примерно такой, какой и следовало ожидать, то есть всякой.

Религиозные организации выпустили заявления: одни объявили, что это опровергает всё, другие — что это подтверждает всё, третьи — что это ничего не доказывает. Несколько корпораций гордо потребовали отказаться от «подачек» в виде новых технологий, но их никто не поддержал. Один популярный блогер выпустил подкаст «Мы — случайный деликатес Вселенной» и набрал два миллиарда лайков за двое суток.

Мясоеды по всему миру почувствовали лёгкий укол иронии.

Вегетарианские рестораны по всему миру зафиксировали рекордную выручку. Продажи шаролезской говядины во Франции упали настолько, что правительство созвало экстренное совещание.

Илон Маск написал, что всё это подтверждает его давнюю теорию о симуляции. Никто не стал уточнять, какую именно.

В интернете шутили. Много. Это было, пожалуй, самым предсказуемым. Лучшим мемом единогласно признали изображение той-терьера с подписью: «Я понимаю, что вы теперь чувствуете».

Палеонтологи получили столько запросов, что серверы нескольких университетов временно легли.

Биржи отреагировали падением, потом ростом, потом снова падением — и как обычно, никто не понял почему.

* * *

Корабль ваари ушёл в четверг утром — так же буднично, как и появился. Никакого прощального салюта, никакой торжественной речи. Они оставили на Земле небольшую группу технических советников и сроки передачи технологий: пять лет на базовый пакет, двадцать на полный

Марина Сидорова сидела в своём кабинете в день отлёта. Перед ней стояла кружка горячего кофе, которую она не пила.

Ей позвонил Илья.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально, — сказала она. — Просто думаю.

— О чём?

— О том, что они прилетели, потому что чувствуют себя виноватыми. Четыреста миллионов лет цивилизации, девятьсот семьдесят три планеты, технологии, от которых у наших учёных глаза на лоб лезут. И они прилетают к нам, потому что когда-то давно их предки захотели более нежного мяса.

— И что?

— И то, что это, наверное, самая человеческая история, которую я когда-либо слышала. Только рассказанная не людьми.

Илья помолчал на своём конце.

— Ты это напиши, — сказал он наконец.

— Я уже пишу.

За окном небо было ясным. Марина думала о странствующем голубе — виде, который когда-то затмевал небо над Америкой миллиардными стаями и был истреблён за полвека. О дрофах. О десятках других, которых уже не вернуть. Ваари сделали из Земли ферму, вывели людей — и почувствовали за это ответственность. Может быть, это и был настоящий смысл их визита — не технологии и не генетика. Просто напоминание: вина без действия — это просто вина. А искупить вину можно только поступками. Наверное, это и есть ответственность.