Такой загадочный Иошка (джен)

Данная статья посвящена самому яркому герою знаменитой «Республики ШКИД» — Георгию Евгеньевичу Ионину (он же Японец). Поначалу кажется, что знаем мы о нем достаточно мало: был воспитанником школы имени Достоевского, затем учился на режиссера и умер, не достигнув двадцатилетнего возраста. Однако что еще можно сказать о нем?

Известно, что человеком он был в высшей степени неординарным. Настолько неординарным, что очень многие из тех, с кем сводила его судьба, хоть раз да упоминали его в мемуарах. А Павел Ольховский в своей «Последней гимназии» уделяет герою Ионина особенно много внимания. Книга была написана уже после его смерти, и сильно бросается в глаза, с какой нежностью и грустью Павел описывает своего школьного друга — так подробно, как не описывает ни одного другого персонажа.

Думаю, не ошибусь, если предположу, что каждый из нас впервые встретился с Георгием Иониным на страницах детской повести «Республика ШКИД» в посвященной ему главе «Маленький человек из-под Смольного»: «ребята совершенно не заметили внезапно появившейся маленькой ребячьей фигурки в сером, довольно потертом пальтишко и шапочке, похожей на блин. Он — этот маленький, незаметный человечек — изумленно поглядывал на суетившихся и шмыгал носом. Потом, чтобы не затолкали, прислонился к печке и так и замер в уголке, приглядываясь к окружающим. […] Был он худенький, слабенький, несмотря на свои четырнадцать лет, и движения у него были какие-то неуклюжие и угловатые».[1]

Дальше авторы добавляют подробностей: «новичок рассказал о себе, о том, что жил он в малолетстве круглым сиротой, что где-то у него есть дядя, но где — он и сам не знает, что мать умерла после смерти отца, а отца убили в четырнадцатом году на фронте».[2] Из текста той же главы мы узнаем, что прежде, чем попасть в Шкиду, Ионин воспитывался в интернате, который до революции назывался «Очаковским» и находился под Смольным. Скорее всего, здесь идет речь о детском доме Смольнинского района, бывшем приюте Общества Белого Креста (именно его иногда называли «Очаковским», поскольку он располагался по адресу Очаковская улица, дома 6 и 4/6). После революции это заведение перешло в ведение советских властей, и на его основе был организован обычный детский дом, позднее (в 1922 году) преобразованный в детскую больницу.[3] В.Н. Сорока-Росинский в своих воспоминаниях также подтверждает, что до перевода в Шкиду Ионин был воспитанником «нормального» детского дома.

Есть мнение, что Георгий воспитывался в приюте Общества Белого Креста для сирот и полусирот 7-10 лет из обер-офицерских семей еще до его преобразования в советский детдом. Там преподавались «закон Божий, русский и французский языки, арифметика, чистописание, гимнастика, танцы, пение, музыка и строевая подготовка».[4] Доподлинно это неизвестно, но мне кажется маловероятным, хотя и привлекательным. Действительно, такой набор дисциплин позволил бы понять, откуда у Японца на момент появления в Шкиде были серьезные познания в области иностранных языков, литературы, философии… Однако Павел Ольховский в «Конце республики ШКИД» упоминает, что «скитания по приютам и детдомам в конец издёргали Иошку, сделали нервным и вспыльчивым. Были ли у него родные? Кто они такие? Откуда? Никто не знал, не знал и сам Иошка и так и бродил он по свету один со своими книжками и стихами».[5] Из этого можно сделать вывод, что «Очаковский» был далеко не первым детским домом, в котором побывал Ионин. К тому же из самой «Республики ШКИД» мы узнаем, что ни к танцам, ни к гимнастике, ни к строевой подготовке Георгий пригоден не был, в отличие, например, от Купца и Дзе, которые (как известно с высокой степенью достоверности) учились в кадетских корпусах, а там это прививали быстро.

Заканчивая главу, авторы резюмируют: «Еонина перевели в четвертое, старшее отделение. Умный, развитой и в то же время большой бузила, он пришелся по вкусу старшеклассникам. Скоро у него появилась и кличка — Японец, — и получил он ее за свою «субтильную», по выражению Мамочки, фигуру, за легкую раскосость и вообще за порядочное сходство с сынами страны Восходящего Солнца».[6]

Чтобы сделать портрет новичка наиболее полным, авторы добавляют в главу описание сцены с немецкими матросами, с которыми Ионин, на удивление товарищей, свободно говорит по-немецки. Впрочем, главу эту не стоит считать исторически точной: Ионин появился в Шкиде, скорее всего, в конце зимы или весной 1921 года, в то время как на Канонерский остров воспитанников стали пускать не раньше зимы 1922 после того, как в январе Шкида обзавелась новыми шефами в лице Торгового порта. Об этом подробно описывается в книге В.Н. Сорока-Росинского «Школа им. Достоевского» (глава 10. «Как мы добыли себе шефа»).[7] Скорее всего, авторы «слепили» главу о приходе Ионина в Шкиду из двух частей: собственно, из своих впечатлений от его появления, приправленных историей о создании шкидского гимна (которая, кстати, находит подтверждение на страницах «Школы им. Достоевского» В.Н. Сорока-Росинского), а также из событий, которые Л. Пантелеев затрагивает в рассказе «Травоядный дьякон» из цикла «Последние халдеи»: «Японец сопел и мрачно пошмыгивал носом. Он все принимал на свой счет. Он чувствовал, что не выберется из пятого разряда и не пойдет на Канонерский остров. А это было для него последним наказанием. Прогулка в порт доставляла ему большую радость. Он не особенно любил купаться; играть в городки, лапту или футбол не умел, окурками не интересовался, и привлекали его эти прогулки исключительно возможностью увидеть иностранных моряков и при случае поговорить с ними на английском, немецком или французском языках, которыми в совершенстве и с гордостью владел Японец».[8]

Итак, перед нами уже начинает вырисовываться некий портрет, хотя и неполный. В Ионине много всего непонятного, начиная с его внешности и заканчивая возрастом…

Фотографии его до нас не дошли, а, может, их и не было вовсе. Поэтому о портрете Георгия мы можем судить на основании восприятия его людьми, бывшими в его окружении.

Благодаря дошедшим до нас описаниям известно, что Георгий Ионин обладал некоторыми особенностями внешности. «…Он был маленького роста и раскосый», — говорит о нем в своих воспоминаниях Д.Д. Шостакович.[9] В.Н. Сорока-Росинский уточняет: «Вот мальчик Ж. 3. 15 лет, невропат, истерик со многочисленными признаками вырождения и с весьма неблагополучной наследственностью, буян и скандалист…»[10] Несмотря на нелестный, на первый взгляд, отзыв, он уточняет, однако, что видит в Ионине: «тщедушного мальчугана старшего отделения с лицом лягушонка и с огромными, всегда беспокойными, живыми, чего-то ищущими глазами».[11] Павел Ольховский дает нам еще более исчерпывающее описание: «Иошка — маленький человечек, босой и без пояса, одетый в до-нельзя затрёпанные, обвисшие чёрные штаны и в ещё более затрёпанную, бывшую когда-то серой рубаху, которая сидит на нём теперь вроде капота на швабре, — расстёгнута в вороте, откуда торчит худенькая шея, на которой покачивается маленькая головёнка с тоненькими растрёпанными волосиками... Лицо у него бледное, испитое, с очень большими чёрными глазами и с красным, как у пьяницы, крошечным, пуговичным носиком. Говорит Иошка не по росту и виду — зычно и смело, очень часто и много смеётся, растягивая свой большой синеватый рот с неровными и словно лошадиными зубами».[12]

Из этих описаний становится понятно, что прозвище «Японец» было бы для Ионина весьма подходящим. Однако здесь сразу стоит обратить внимание на одну странность: в «Последней гимназии» Ионина называют исключительно «Иошка», даже несмотря на некоторые отсылки к «Республике ШКИД»: например, Георгий Лагидзе и Константин Лихтенштейн выведены в романе под теми же именами — Джапаридзе (Дзе) и Финкельштейн соответственно. Кстати, интересно, что «лирический поэт Кося» ни разу не был назван «Кобчиком», зато имеет такие не менее забавные прозвища, как «Козя» и «Козья ножка». В общем, истинность прозвища «Японец» можно поставить под вопрос и отнести к досужему вымыслу остроумных авторов, тем более если учесть, что и сам Л. Пантелеев на страницах повести называет Ионина «Еоша»…[13]

Неожиданным и в то же время интересным фактом явилось, на мой взгляд, и то, о чем говорит в своих воспоминаниях Д.Д. Шостакович: «Двое его друзей написали книгу, один из главных героев которой — Ионин. В книге он назван Японцем, хотя был евреем».[14] Интересен этот факт тем, что в 20-е годы прошлого столетия «еврейская» тема не была чем-то запретным, замалчиваемым, особенно в среде беспризорников и, собственно, на страницах «Республики ШКИД». Так, во втором издании книги (1928 г.) Цыган, увидев впервые Гришку Черных, говорит так: «Смотрите-ка, сволочи. Жид. Блондинистый жид»[15]. В рассказе Г. Белых «Белогвардеец» еврейская тема становится центральной, в чем-то даже сюжетообразующей. Кроме того, в «Конце республики ШКИД» есть такой момент: «Двое ребят из четвертого класса медленно ходили по кругу и разговаривали. Один, волосатый еврейчик, на длинных кривых ногах и в долгополом пальто упрямо и без выражения убеждал своего соседа, которого звал Иошкой, что Пушкин — реакционный писатель».[16] И это не может не удивлять: если про Костю Финкельштейна и, например, Мотьку Цыпку, прямо говорится, что они евреи, то Георгий Ионин как еврей не упоминается нигде, кроме воспоминаний Д.Д. Шостаковича. Более того, именно в уста Георгия вкладывает Павел Ольховский следующие, нехарактерные для еврея, слова:

«— Подумаешь, — протянул Иошка: и пошутить уж нельзя... По-твоему, всем надо сидеть по музеям и греться у печки... Вообще, знаешь ли, у вас есть нехорошая манера всё преувеличивать... Поколотят где-нибудь жидка — "еврейский погром", разнесут ларек — "бунт", изволохают мильтона — "бандитизм"...»[17]

Тем интереснее кажется эта информация. Ошибался ли Шостакович? Едва ли. У Зиновия Тененбойма я нашла очень занятные размышления на этот счет. Вот, что он пишет: «Георгий Ионин вырос в еврейской семье где в жизни говорили на русском и на идиш, и соответственно Георгий свободно владел языком идиш, и именно на нём Георгий общался и с матросами из Германии, евреями, говорившими в жизни на немецком и на идиш? — Но из дальнейшего в РШ речь всё же о языке немецком, — скорее всего: владение с малых лет идишем облегчило Ионину освоение немецким».[18] С матросами, правда, я думаю, он все же говорил по-немецки, а вот к вопросу о том, как круглый сирота к 13-14 годам самостоятельно освоил несколько иностранных языков, скитаясь по детским домам, данная мысль дает отличный ключик. Про Ионина известно, что он говорил на четырех языках, причем три из них — английский, немецкий и французский (Л. Пантелеев «Травоядный дьякон»). Какой же четвертый? Идиш замечательно укладывается в эту картину.

Тем не мене, по какой-то причине в литературных текстах национальность Ионина ни разу не упоминается. Возможно, это связано с тем, что Ионин «не афишировал своё еврейство и, кажется, не считался в Шкиде евреем».[18] Это также может быть связано, например, с прямым запретом Ионина указывать его национальность в литературных произведениях, ведь они задумывались и писались еще при его жизни. Впрочем, достоверно мы уже, наверное, вряд ли это узнаем…

Еще один вопрос, на который нет однозначного ответа, — возраст Ионина. Мы все знаем, что он умер от скарлатины в 1929 году, в конце июня.[19] В официальных источниках сказано: «на двадцатом году жизни». Это значит, что годом его рождения можно было бы считать 1909. И вот тут мы сталкиваемся с очень странной картиной — получается, что на момент появления в Шкиде ему было… всего 12 лет! Следуя заданной логике, далее становится понятным, что к окончанию школы в 1924-м году Ионину должно было едва исполниться 15 — минимальный возраст для поступления в Педагогический техникум, куда он вместе с Павлом Ольховским подавал документы. И поскольку вступительные экзамены в это учебное заведение в 1924-м году проводились в сентябре (на основании текста «Последней гимназии»), пятнадцать ему должно было «стукнуть» в июле — августе, к моменту подачи документов. Но не раньше 23 июня — ведь тогда на момент смерти ему бы уже исполнилось 20. Такого рода размышления наводят на мысль о том, что Ионин родился в июле-августе 1909, а умер во второй половине июня 1929 года. Подтверждением этому становятся слова Л. Пантелеева, которые он написал в статье «Герои «Республики ШКИД» в 1929 году: «Японцу всего девятнадцать лет, он самый младший из шкидцев нашего выпуска».[20] Правда, и в этой, на первый взгляд, складной математике обнаруживается брешь. Дело в том, что после Шкиды Ионин поступил на режиссёрское отделение Ленинградского техникума сценических искусств, где его однокурсником и другом стал известный режиссер Фирс Ефимович Шишигин (1908 года рождения)[21]. В своих воспоминаниях об Ионине он пишет следующее: «Он мало успел сделать, умерев в двадцать один год, но все, кто его знал, носили как нечто абсолютно безусловное, не подлежащее никакому сомнению, убеждение, что он — самая большая надежда театра будущего. Он был моим ровесником…»[22] Так сколько же лет было Ионину на самом деле? Девятнадцать? Двадцать? Двадцать один? Если представить, что он родился все же в 1908 году, как и Ф.Е. Шишигин, как мог он быть «самым младшим» из шкидцев 1924 года выпуска, ведь сам Л. Пантелеев, как известно, родился 22 августа 1908 года… Снова загадка!

Ну и, наконец, как же удавалось маленькому, некрасивому, слабому физически лягушонку все время завоевывать исключительное уважение среди более старших, сильных и красивых сверстников?

Павел Ольховский пишет: «Нечего рассказывать, как Иошка, пользовавшийся вообще необыкновенным влиянием на ребят, в несколько минут уговорил и убедил всех в правильности своих мыслей...»[23] Ф.Е. Шишигин вспоминает: «Или, например, мой друг и однокурсник Жора Ионин, известный вам, как Япончик из знаменитой «Республики ШКИД», делал доклад на тему «Парадокс о “Парадоксе” Дидро». ИСИ [институт сценических искусств] сходил с ума, на этих сборах аудитории и коридоры были забиты студентами и преподавателями, все принимали в этом участие».[24] Удивительный дар, достойный восхищения! И им восхищаются. В.Н. Сорока-Росинский рассказывает: «И когда он вышел в своем пальто-халатике, весь как напружинившийся комок нервов и объявил: «Монолог Бориса Годунова», в зале кое-где послышались смешки. Но смеялись не шкидцы. […] Разумеется, трагический царь Борис Годунов, мучимый предчувствием неизбежного возмездия, и мальчуган в халатике были несовместимы. Но Иошка начал читать сначала хриплым от нервных спазм голосом, но потом... Потом тщедушный мальчуган стал таять в воздухе, вместо него все яснее и яснее выступал тоскующий, мечущийся в страдании большой человек — Борис Годунов. И когда он закончил, у меня какой-то клубок подкатился к горлу и понадобилось напряжение воли, чтобы сдержаться. Зал замер, а затем аплодисменты, крики — кричали не только шкидцы».[25] Д.Д. Шостакович добавляет штрихов к этой картине: «Выдающейся в своем роде личностью был и Ионин. Когда-то он был беспризорником, преступником и воспитывался в колонии для отстающих детей имени Достоевского. (Трудно было бы найти более подходящее название!) Ионин был знатоком русской литературы, не знаю, где он изучил все, что знал. Учителя литературы в колонии не задерживались: их изгонял Ионин. Одна дама приехала и стала читать им вслух «Стрекозу и Муравья». Ионин сказал: «Мы это все знаем, почему бы вам вместо этого не рассказать нам о последних тенденциях в литературе?» Она закричала: «При мне не выражаться! Что еще за "тенденции"?»[26]

Однако, пожалуй, мало кто видел за вечно активным и веселым Иониным, каких трудов тому стоило осуществлять планы, которыми он вечно горел, вести за собой всех и вся, заполнять жизни людей, влиять на них и удерживать свое место в сложной жизненной иерархии, особенно в кругу трудновоспитуемых, «дефективных» товарищей: «он тоже в прежнем своем местопребывании, в детском доме нормального типа, был коноводом, демонстративно не подчинялся никаким правилам дисциплины, дерзил, ругался; в школе для трудновоспитуемых он тоже причиняет немало хлопот, иногда он из кожи лезет вон, чтобы отличиться хорошим поведением, иногда он закусывает удила и безобразничает, ничего не разбирая. И при всем этом Ж. 3. является избранной натурой, артистом божьей милостью — он весь полон творческой энергии, он всегда чем-нибудь увлечен и всё делает с упоением, вдохновенно, как артист, — он читает запоем очень серьезные для своих лет книги, пишет рефераты, сочиняет стихи, горячо интересуется политикой, будучи убежденным и сознательным коммунистом, удивительно талантливо играет на сцене, совершенно перевоплощаясь в изображаемый им образ, учится он по всем предметам, кроме математики, прекрасно. Он не ворует, не курит из-за принципа, очень привязывается и к школе, и к отдельным лицам, доходя чуть ли не до институтского обожания тех педагогов, которых он считает знающими и которые дают что-нибудь его ненасытимой жажде знания. Вот типично супранормная натура, которую психопатолог, наверное, признает дефективной, но в которой педагог чует высшую, избранную и сложную индивидуальность».[27]

Павел Ольховский, его друг и товарищ, наверное, понимал Ионина лучше всех остальных, поэтому рассказывал о нем в более теплом, интимном ключе: «Сашка второй год был в Шкиде и хорошо знал характер своего неразлучного приятеля. А тот уже собственно был совсем больным человеком. […] Он необычайно много работал — читал, писал, занимался с ребятами по политграмоте, руководил Юнкомом, — а это значило, что и всем самоуправлением, всей Шкидой. И он поддерживал себя в этой работе только надеждами, только победами, только жаждой к преодолению трудностей, и их всегда удавалось преодолевать ему, правда ценой нервов, ценой длительного, отнимавшего много сил напряжения; но потом достаточно было появиться маленькой неприятности, совсем может быть маленькому и незначительному препятствию, но для Иошки непонятному и неожиданному, как у него сразу опускались руки и пропадала всякая охота к деятельности».[28]

Конец истории Ионина, полный трагизма, кажется авторам некролога закономерным: «Полная скитаний и лишений жизнь, лихорадочная жажда образования и не менее лихорадочная работа подорвали силы Г.Е. Ионина в тот момент, когда перед ним открывался большой путь подлинного режиссера-общественника советского театра». [19]

Пожалуй, нам осталось узнать, что же стало с Георгием Иониным после того, как он покинул стены всем известной «Республики ШКИД». На самом деле, о его дальнейшем жизненном пути известно довольно много. В романе «Последняя гимназия» первые его шаги за воротами Шкиды описываются достаточно подробно. Так, из этого произведения нам известно, что Ионин вместе с самим Ольховским сдавал вступительные экзамены на третий курс педагогического техникума, но провалился, и даже наличие командировки не помогло ему поступить. Будучи исключенным из Шкиды за попытку кражи школьного имущества (взлом библиотеки), после провала экзаменов Ионин обратился в Губоно, где ему выдали «коротенькую записочку в дефективный детдом на Выборгской стороне». В 1924 году в этом районе располагалось только одно такое учебное заведение — 6-й детский дом — реформаториум для несовершеннолетних мальчиков по адресу проспект Карла Маркса (б. Большой Сампсониевский), 97.[29] Шкидцев постоянно пугали реформаториумом и лаврой, и вот Ионину довелось на своем опыте узнать, чего стоят эти угрозы. Поскольку реформаториум — исправительное учреждение для дефективных детей с медицинским (педологическим) уклоном, Ионина там встретили не хлебом-солью, а многочисленными медицинскими обследованиями, включая измерения черепа, лица… а по этой части у него не все было благополучно. Мучимый голодом, он не выдержал длительной экзекуции и, истерично потребовав от педолога, чтобы его называли на «вы», сбежал из этого страшного заведения, не дожидаясь расправы со стороны педсостава. После этого начались его скитания. В книге Ольховского они, правда, укладываются в один день. Могу предположить, что бродяжничал Ионин дольше, пока на улице не стало совсем холодно, чтобы ночевать «на барже», и совсем голодно. «Последняя гимназия» упоминает также попытку Ионина утопиться от безысходности, и, учитывая невропатический его тип личности, в это охотно верится. К счастью, он вовремя испугался, одумался и принял решение отправиться в милицию с целью «наговорить на себя, чтобы его посадили и только дали есть». В милиции, вопреки ожиданиям, Ионину удалось устроиться завклубом…

Сколько времени пробыл он на этой должности, неизвестно. Если верить эпилогу, написанному к книге «Республика ШКИД», в 1926 году Ионин совмещал работу по культпросвету в милиции с обучением на режиссёрском отделении Ленинградского техникума сценических искусств (ныне Российский государственный институт сценических искусств).[30]

Так или иначе, в техникум сценических искусств Ионин поступает в 1925 году и оказывается на одном курсе с Александром Германовичем Прейсом и Фирсом Ефимовичем Шишигиным, которые становятся его близкими друзьями. Все они учатся под руководством известного режиссера Сергея Эрнестовича Радлова. В 1929 году Ионин должен был закончить обучение, однако мне не удалось найти сведения о том, успел ли он сдать выпускные экзамены и получить документы об окончании. Скорее всего нет…

Впрочем, свой самостоятельный творческий путь друзья начинают достаточно рано: «Начиная со 2-го курса он [Ф. Шишигин], Георгий Ионин и другие однокурсники задумали организовать Театр классической миниатюры. Как и полагалось в те времена, была написана целая декларация о «лице» еще несуществующего театра и был составлен репертуарный план. Для начала задумали спектакль, посвященный французскому романтизму. Туда вошли пьесы Проспера Мериме («Театр Клары Газуль») и пантомима Гаспара Дебюро».[31] В ролях были заняты студенты Ленинградского техникума сценических искусств — в том числе будущие известные актёры Борис Чирков и Николай Черкасов. Спектакль «Театр Клары Газуль» шел на сцене Театра классической миниатюры только один сезон — 1927-1928 годов, после театр обанкротился. «Но неудача не обескуражила ребят».[31]

И вот талантливые литераторы Ионин и Прейс берутся за новую работу. В сезоне 1928-1929 годов две трети репертуара Экспериментального театра под руководством В.Н. Всеволодского-Гернгросса составляли спектакли и литературные монтажи (литомонтажи) по классическим произведениям русской литературы, в т.ч. «составленные Иониным и Прейсом «синтетические пьесы» «Воскресение» — из произведений Л.Н. Толстого, «Мещане» — по произведениям М. Горького, «Чернышевский» — «пьеса-литомонтаж памяти Чернышевского по биографическим материалам», «Гроза» А.Н. Островского. В архивных документах встречается также название литомонтажа «Темное царство».[32]

В 1927 И.И. Соллертинский представил Шостаковичу Георгия Ионина и Александра Прейса, предложив композитору их сотрудничество в качестве талантливых либреттистов. В результате, Прейс и Ионин получили задание переработать повесть Николая Гоголя «Нос» для оперы. «Поскольку, по мнению композитора, повесть содержала слишком мало текста, либреттисты дополнили ее фрагментами из «Старосветских помещиков», «Мертвых душ», «Тараса Бульбы» и «Женитьбы» Гоголя, а кроме того, включили в «Нос» еще и песенку Смердякова из «Братьев Карамазовых» Достоевского».[33] Д.Д. Шостакович вспоминает: «Я работал над либретто с двумя изумительными людьми: Сашей Прейсом и Георгием Иониным. Это было замечательное, чудное время. Мы собирались рано утром. Мы не работали ночью, прежде всего потому, что нам был противен богемный стиль работы: работать надо утром или днем, нет никакой нужды устраивать полуночные трагедии. […] Нам было очень весело. Как сказал Олейников, «действительно весело было, действительно было смешно».[34]

В 1928 году работа над оперой была полностью завершена, и Д.Д. Шостакович начал переговоры о постановке. 16 июня 1929 года в Москве прошел концертный показ отдельных отрывков оперы. При этом реакция публики и критиков оказалась очень острой. Один из современников отмечал: «На этом показе в июне 1929 года возникало острое ощущение неожиданности ее появления, более того — состояние ошеломленности, охватившее всех присутствующих. По окончанию показа ожидавшееся широкое обсуждение не начиналось — народ безмолвствовал».[35] Это событие стало серьезным испытанием для молодого композитора Шостаковича. Можно предположить, что и для его либреттистов тоже. Известно, что Ионин скончался в московской больнице, и посещение «предпоказа» оперы «Нос» кажется самой логичной причиной его путешествия из Ленинграда в столицу. Возможно, именно негативная реакция публики подорвала здоровье истеричного, нервного Ионина, что вполне могло привести к трагичному финалу: он попадает в больницу, где заражается скарлатиной и скоропостижно умирает.

Вот как об этом рассказывает Л. Пантелеев: «Вспомнился почему-то летний вечер 1929 года, когда шел я с двумя приятелями по Невскому и на углу улицы Рубинштейна встретил Ивана Ивановича Соллертинского, блистательного театрального деятеля, музыковеда, и от него, вихрем налетевшего на меня («Пантелеев, здравствуйте, вам известно, слыхали?»), узнал, что несколько дней назад в Москве в городской больнице умер от детской болезни скарлатины Жоржик Ионин, мой товарищ по школе имени Достоевского (в повести «Республика Шкид» он выведен под кличкой «Японец»)… Конечно, мы были потрясены этой новостью. Ведь кроме всего для каждого из нас это была первая смерть сверстника, одногодка: Ионин (талантливейший человек, театральный режиссер, драматург, автор либретто к опере «Нос» Шостаковича) умер, не дожив до двадцати лет! Один из моих тогдашних спутников, милый друг мой Костя Лихтенштейн (тоже рано ушедший, тоже из Шкиды — в повести он «Кобчик», Костя Финкельштейн), расплакался.[36]

В своих мемуарах Фирс Шишигин вспоминает: «прошло тридцать восемь лет, как неожиданно ушел из жизни мой друг, который был, как никто из нас, однокашников по ленинградскому Институту сценических искусств, наделен исключительными способностями для действительно большого пути в советском театре. Это — Георгий Ионин, один из героев замечательной книжки Л. Пантелеева и Г. Белых «Республика ШКИД». Он был моим ровесником, а я еще при его жизни сразу же привык считать Георгия своим учителем. И если вспоминать всех, кто повлиял на меня, то Георгию Ионину принадлежит в этом деле, пожалуй, одна из главных ролей».[22] Ему вторит Дмитрий Шостакович, рассказывая, в том числе, про Ионина и Прейса: «Вокруг меня происходили удивительными вещи, возможно, потому, что меня окружало множество удивительных людей, пусть даже и незнаменитых. И эти люди помогли мне намного больше, чем знаменитые. У знаменитостей никогда нет времени».[9]

Вот таким замечательным, необыкновенным человеком предстает перед нами Ионин, успевший за свою короткую жизнь пройти невероятно длинный путь от малолетнего правонарушителя Шорки Японца до талантливого режиссера-общественника Георгия Евгеньевича Ионина.

[1] Григорий Белых, Л. Пантелеев. Республика ШКИД // Издательский проект «А и Б», Казань, 2015 г., стр. 34, 36

[2] Григорий Белых, Л. Пантелеев. Республика ШКИД // Издательский проект «А и Б», Казань, 2015 г., стр. 38

[3] https://www.citywalls.ru/house12910.html; https://dgb17spb.ru/o-bolnice/istoricheskaya-spravka/

[4] https://piter-places.livejournal.com/6048.html?ysclid=mrt3h0s9cv741326761

[5] П. Ольховский и К. Евстафьев. Конец республики ШКИД //"Резец", №8, 1930 г., стр. 10

[6] Григорий Белых, Л. Пантелеев. Республика ШКИД // Издательский проект «А и Б», Казань, 2015 г., стр. 39

[7] В.Н. Сорока-Росинский. Педагогические сочинения. Школа им. Достоевского // «Педагогика», Москва, 1991 г., стр. 195

[8] Л. Пантелеев. Шкидские рассказы. Последние Халдеи. Травоядный дьякон // https://predanie.ru/book/172995-respublika-shkid/?chapter=chapter_45&ysclid=mrqa6dqsrs397399438

[9] Свидетельство. Воспоминания Дмитрия Шостаковича, записанные и отредактированные Соломоном Волковым с новым предисловием Владимира Ашкенази // Нью-Йорк, июнь 1979 г., стр. 271

[10] В.Н. Сорока-Росинский. Педагогические сочинения. Трудновоспитуемые // «Педагогика», Москва, 1991 г., стр. 148

[11] В.Н. Сорока-Росинский. Педагогические сочинения. Школа им. Достоевского // «Педагогика», Москва, 1991 г., стр. 197

[12] П. Ольховский и К. Евстафьев. Конец республики ШКИД //"Резец", №1, 1930 г., стр. 3

[13] Григорий Белых, Л. Пантелеев. Республика ШКИД // Издательский проект «А и Б», Казань, 2015 г., стр. 224

[14] Свидетельство. Воспоминания Дмитрия Шостаковича, записанные и отредактированные Соломоном Волковым с новым предисловием Владимира Ашкенази // Нью-Йорк, июнь 1979 г., стр. 271

[15] Григорий Белых, Л. Пантелеев. Республика ШКИД // Издательский проект «А и Б», Казань, 2015 г., стр. 306

[16] П. Ольховский и К. Евстафьев. Конец республики ШКИД //"Резец", №5, 1930 г., стр. 3

[17] П.Ольховский и К. Евстафьев. Последняя гимназия // ЛАПП ПРИБОЙ, 1930 г., стр. 104

[18] https://zt1.narod.ru/doc/Ionin-Gr-Evg-k-biografii.doc

[19] Г. Ионин (некролог) //"Жизнь искусства" №25, 1929г. (23.06.1929г.), стр. 15

[20] Л. Пантелеев. Герои «Республики ШКИД» // «Наши достижения», №3, 1929 г., стр. 155

[21] Шишигин Фирс Ефимович, биография — РУВИКИ

[22] М.Г. Ваняшова. Фирс Шишигин: Люблю жить в актёре! Очерки, воспоминания, дневники, спектакли // «Рыбинский Дом печати», Ярославль, Рыбинск, 2012 г., стр. 57

[23] П. Ольховский и К. Евстафьев. Конец республики ШКИД //"Резец", №1, 1930 г., стр. 2

[24] Ф.Е. Шишигин. БЕСЕДЫ О РЕЖИССУРЕ (основы режиссуры для будущих актеров). Учебное пособие // «Ярославский государственный театральный институт», Ярославль, 2013г., стр. 67

[25] В.Н. Сорока-Росинский. Педагогические сочинения. Школа им. Достоевского // «Педагогика», Москва, 1991 г., стр. 198

[26] Свидетельство. Воспоминания Дмитрия Шостаковича, записанные и отредактированные Соломоном Волковым с новым предисловием Владимира Ашкенази // Нью-Йорк, июнь 1979 г., стр. 270

[27] В.Н. Сорока-Росинский. Педагогические сочинения. Трудновоспитуемые // «Педагогика», Москва, 1991 г., стр. 148

[28] П. Ольховский и К. Евстафьев. Конец республики ШКИД //"Резец", №7, 1930 г., стр. 11; №8, 1930 г., стр. 10

[29] Весь Ленинград на 1925 год. Адресная и справочная книга г. Ленинграда // Издание организационного отдела ленинградского губисполкома, Ленинград, 1925 г, стр. 75

[30] Григорий Белых, Л. Пантелеев. Республика ШКИД // Издательский проект «А и Б», Казань, 2015 г., стр. 287

[31] М.Г. Ваняшова. Фирс Шишигин: Люблю жить в актёре! Очерки, воспоминания, дневники, спектакли // «Рыбинский Дом печати», Ярославль, Рыбинск, 2012 г., стр. 58

[32] Т.М. Смирнова. Фольклорный театр в. всеволодского (Экспериментальный и Этнографический театры в Ленинграде) // Клио № 10(118), 2016 г., стр. 159

[33] Мейер Кшиштоф. Дмитрий Шостакович. Жизнь, творчество, время // https://knizhnik.org/kshishtof-mejer/shostakovich-zhizn-tvorchestvo-vremja/21

[34] Свидетельство. Воспоминания Дмитрия Шостаковича, записанные и отредактированные Соломоном Волковым с новым предисловием Владимира Ашкенази // Нью-Йорк, июнь 1979 г., стр. 269

[35] Д. Изотов. Носы, глаза и уши. К истории первого сценического воплощения «Носа» Шостаковича // 18.07.2016 г., https://www.belcanto.ru/16071804.html?ysclid=mrqhnd8uhd493610651

[36] Л. Пантелеев. Верую! Автобиографическая повесть // https://azbyka.ru/fiction/ya-veruyu/