Горизонт событий, или Не смотрите на меня так (джен)

Я не знаю зачем вы здесь, но раз уж зашли, расскажу вам интересную или не очень, но предельно честную историю.

1. Начнём с вранья

Про меня врут все.

Врут аккуратно, с расчётами, с ошибкой в третьем знаке, — но врут. Пишут: «образовалась». Пишут: «возникла». Особенно я люблю «родилась» — это когда какой-нибудь астроном с хорошим воображением тычет в мою сторону трубой и сообщает публике, что вот здесь, дескать, родилась чёрная дыра.

Милые мои. Родиться — это когда что-то началось.

А у меня всё закончилось. Просто я осталась на этом месте, но не в то время.

Знаете, как бывает: гуляли, шумели, били посуду, пели, кто-то плакал в углу, кто-то целовался на лестнице, — а потом все разошлись, свет выключили, и в пустом зале остался счёт за банкет. Вот я — счёт. Всё остальное разлетелось во все стороны со скоростью двенадцать тысяч километров в секунду и до сих пор летит, и, между прочим, отлично себя чувствует: из моего разлетевшегося кислорода вы дышите, из моего разлетевшегося кальция у вас зубы, из моего железа — та штука, которой вы обижаетесь друг на друга.

А счёт остался. Счёт всегда остаётся.

Так что давайте условимся сразу: я не родилась. Я — ненеродилась, и это, скажу я вам, куда более редкое умение, чем кажется. Родиться может любой дурак. Даже гелий может родиться, а он ленивая скотина, которую вообще ничем не проймёшь.

И ещё. Я расскажу всё как было — но имейте в виду, я лгунья. Не из подлости, а по устройству. Я не выпускаю наружу ничего: ни света, ни вещества, ни правды. Всё, что до вас долетит, — это то, что я скажу о себе, стоя снаружи самой себя, как хозяйка на пороге запертой комнаты: ах, там ничего интересного, там у меня банки с вареньем.

Там не банки.

Но начать всё равно придётся с варенья.

2. Пыльца

Меня сварили в тумане.

Туман назывался Пыльцой, был размером в тридцать световых лет и состоял из водорода и мелкой холодной пыли, которая липла ко всему и от которой потом ещё миллион лет невозможно было отчиститься. Температура — десять градусов выше абсолютного нуля, холод — собачий. Плотность такая, что по вашим меркам это лучший вакуум, какой у вас есть в лабораториях; по нашим — суп. Густой, как каша на воде, если кашу варила женщина, которой очень надо было накормить восьмерых.

Пыльца была нашей матерью в том единственном смысле, в каком туча — мать дождя: она нас не хотела, не планировала и вообще предпочла бы висеть как висела, но её толкнули.

Толкнули, кстати, точно такие же, как я. Где-то в стороне — в трёхстах световых годах, то есть практически за углом, — рванула чья-то предшественница, и ударная волна прошла через Пыльцу, как хозяйка через комнату с разложенными на полу выкройками. Всё сдвинулось. Всё смялось. В складках стало чуть плотнее, чем вокруг.

А дальше — гравитация. Гравитация — это единственная сила, которая не умеет останавливаться. Все прочие когда-нибудь говорят «ну хватит»: электричество отталкивается, ядерные силы держатся за своё и дальше носа не суют, — и только гравитация тянет, тянет и тянет, тупо, вечно, без злобы, как ребёнок за юбку. И самое обидное: она всегда права. Чем плотнее, тем сильнее тянет; чем сильнее тянет, тем плотнее. Это называется «неустойчивость», а по-человечески — «ну вот, началось».

В той складке Пыльцы нас завязалось шестеро.

Я говорю «нас», хотя тогда никакой меня не было — была падающая куда-то куча газа с манией величия. Но именно оттуда я себя и помню, и если вы скажете, что это ложная память, я на вас упаду.

Шестеро.

Рябина — рыжая, вспыльчивая, первой загорелась и первой начала всех учить, как надо гореть.

Кочерга — вытянутая, кривая, с диском под таким углом, что её всё время сносило; она потом сорвалась и ушла из скопления одна, никому ничего не сказав, и я на неё до сих пор злюсь.

Двое Кривых — их так и звали, потому что они с самого начала были парой, вертелись друг вокруг друга и разговаривали исключительно между собой. Мерзость, конечно. Но красиво.

Малой — вот про Малого я расскажу отдельно.

И я.

Малой был позором нашей складки. Пока мы набирали массу — жадно, взахлёб, выгребая газ из округи так, что вокруг оставались вычищенные пузыри, — Малой набрал одну пятую солнечной, крякнул и сказал: хватит.

— Ты что, — сказала Рябина. — Ты чем гореть-то будешь?

— Водородом, — сказал Малой.

— У тебя его на два раза чихнуть.

— Ну, — сказал Малой, — значит, буду чихать медленно.

Мы ржали. Мы ржали всем скоплением, мы ржали так, что нас, наверное, было слышно в соседнем рукаве. Он загорелся тускло-красный, размером с недоразумение, температурой чуть выше приличного, и висел там, как уголёк в остывшей печке, и было ясно, что ничего из него не выйдет.

Дорогие мои.

Он до сих пор горит.

Он будет гореть, когда погаснет последняя нормальная звезда в этой галактике. Он будет гореть, когда галактики разойдутся так далеко, что перестанут друг о друге знать. Он будет гореть триллион лет — не миллиард, триллион, — и потом ещё столько же тускнеть, и всё это время он не сделает ничего интересного, не напишет ни строчки, не взорвётся, не оставит после себя ни одной планеты, о которой стоило бы говорить.

Мы прожили — семь миллионов. Все мы. Секунда по его часам.

Я вам это рассказываю не для морали. Мораль тут дурацкая и всем известная. Я рассказываю, потому что до сих пор не могу это уложить правильно, а прошло, между прочим, некоторое время.

3. Как мы разговаривали

Тут надо объяснить про разговоры, иначе вы решите, что я всё выдумала.

Мы говорим светом. Мигаем. Меняем яркость, цвет, играем линиями в спектре — это как интонация, только честнее: соврать линиями почти невозможно, они показывают, из чего ты сделан и что у тебя внутри творится. Есть ещё гравитация, но это уже ближе к рукоприкладству: ею не разговаривают, ею тянут за рукав.

И вот в чём вся штука. Свет — быстрый. Свет — самое быстрое, что вообще бывает. Но расстояния он проходит такие, что «быстрый» перестаёт что-либо значить.

В детстве, пока мы висели в одном коконе, между нами было световых часов пять. Это болтовня. Это нормальный трёп: ты сказала — она через пять часов услышала, через пять ответила, и вот вам живой разговор с паузой в полсуток. Мы галдели непрерывно. Мы перебивали друг друга через полдня.

Потом кокон разнесло нашим же излучением, скопление начало расползаться, и расстояния поехали.

Световой месяц.

Световой год.

Пять световых лет.

Знаете, что делает с характером разговор, в котором пауза между репликой и ответом — десять лет?

Он делает тебя вежливой.

Не доброй — вежливой. Это разные вещи, и вторую можно вырастить из чистого расчёта. Потому что когда ты понимаешь, что твоё «дура» долетит через десять лет, а её ответное «сама дура» — ещё через десять, ты начинаешь прикидывать: а буду ли я через двадцать лет вообще помнить, из-за чего? А не окажусь ли я в глупом положении, когда мне прилетит ответ на оскорбление, которого я уже стыжусь?

Я один раз влипла именно так. Обозвала Рябину — при всех, красиво, с игрой линий, я неделю формулировала. Отправила. Успокоилась. Забыла. Через четыре года мне стало неловко, и я послала извинения. Ещё через год — прилетел её ответ на оскорбление, и это было такое, что у меня корона вздрогнула. А ещё через четыре — её растерянное: «слушай, а ты чего извиняешься-то, ты же ничего не сделала?»

Мы потом двести лет разбирались, кто кому что сказал и в каком порядке. Двести лет, из которых сто девяносто мы обе были уверены, что оскорблена именно она.

Вот вам вся моя молодость в одном анекдоте.

И вот вам, кстати, почему я так люблю болтать теперь. Я наговорилась молча на семь миллионов лет вперёд.

4. Тот, кто слева

А теперь про то, о чём я не рассказывала никому, потому что рассказывать было нечего.

Меня вело влево.

Не в смысле «тянуло к дурному обществу» — хотя и это тоже, — а буквально: у меня всё время было ощущение, что с одной стороны от меня кто-то есть.

Понимаете, у звезды нет спины. У неё вообще нет сторон. Я шар. Я идеальный, вылизанный гравитацией шар, у меня «лево» и «право» — понятия из вашего словаря, я их беру напрокат, чтобы вам было удобнее. Но ощущение было именно такое, и оно было настолько своё, настолько встроенное, что я тридцать тысяч лет считала его особенностью собственного устройства. Ну, как человек, у которого одна нога чуть короче: он же не думает, что его кто-то тянет за штанину. Он думает, что земля кривая.

Я звала его Тот, кто слева.

Ему было лет двести — то есть мне было лет двести, — и в этом возрасте всякая уважающая себя протозвезда обязана иметь воображаемого друга. Он был удобный. Он никогда не спорил. Он был там, куда я не смотрела, и, когда я поворачивалась, он аккуратно оказывался с другой стороны, и это меня совершенно не настораживало, потому что я была юная и глупая и считала, что мир вращается вокруг меня.

Мир, между прочим, вокруг меня и вращался. В этом-то всё и дело.

— С кем ты разговариваешь? — спросила однажды Рябина.

— Ни с кем, — сказала я. — Сама с собой.

— Ты мигаешь не в ту сторону.

— Я мигаю во все стороны, дура, я шар.

— Ты ярче не в ту сторону, — сказала Рябина с той поганой точностью, которая делала её невыносимой. — У тебя с одного бока линии дёрганые. Ты чего, кривая?

Я ей тогда наговорила такого, что мы не разговаривали одиннадцать лет — как раз пока летели реплики.

А потом я выросла, загорелась по-настоящему, и Тот, кто слева, куда-то делся. Точнее — я перестала обращать внимание. Взрослые звёзды не имеют воображаемых друзей, у взрослых звёзд термоядерный синтез и обязанности.

Я вспомню про него ровно один раз, и это будет очень, очень нескоро, и мне будет так стыдно, как не бывает.

Но об этом потом. Мы ещё даже не загорелись.

5. Как устроен приличный дом

Загорелась я безобразно.

Ко мне натекло двадцать шесть солнечных масс — это, если вы не в курсе, наглость. Приличная звезда весит меньше единицы. Приличная звезда — это Малой: сидит, тлеет, никого не трогает. Я же выгребла из скопления всё, до чего дотянулась, вместе с пылью, вместе с чужими долями, вместе, подозреваю, с чем-то, что причиталось Кочерге, — и когда в центре у меня дожало до пятнадцати миллионов градусов, ядра водорода перестали друг от друга отталкиваться и начали слипаться.

Это называется «зажглась».

Ощущается это как если бы вам изнутри включили сердце.

Первое, что я поняла: у меня есть внутренности, и они очень плотные и чем-то постоянно заняты.

Давайте я вас проведу по дому. Мне это в удовольствие, я в этом доме прожила семь миллионов лет и любила его до последнего дня, хотя он в итоге меня и убил, — но, положа руку на то, что у меня вместо сердца, дома чаще всего именно этим и заканчивают.

Ядро. Погреб. Сорок миллионов градусов, шестая часть моей массы, давление такое, что говорить о нём приличными словами невозможно. Там водород превращается в гелий — не тихо, как у Малого, а через углеродно-азотный цикл, то есть с посредниками: углерод хватает протон, делается азотом, азот хватает ещё, распухает, кряхтит, отрыгивает гелий и снова становится углеродом. Как перекупщик на рынке: сам ничего не производит, всё через него, и в итоге он же и остался при своих.

Погреб — единственное место, где что-то по-настоящему происходит. Всё остальное — обслуга.

Лучистая зона. Коридор длиной в полтора миллиона километров, и по нему идёт свет. Идёт — сильно сказано. Свет там не летит, он толкается. Родился фотон в погребе, полетел, через сантиметр влетел в электрон, отскочил, полетел не туда, влетел ещё в один, отскочил, — и так, пьяно шатаясь, он бредёт наружу.

Знаете, сколько? Не поверите!

Сто тысяч лет!

Письмо из погреба идёт до крыльца сто тысяч лет. Когда я сияла на всё скопление — я сияла тем, что произошло у меня внутри в эпоху, о которой я уже не помнила. Я светила своим прошлым. Все мы светим своим прошлым, просто у некоторых задержка поменьше.

Конвективная оболочка. Кухня. Вот тут я жила по-настоящему.

Представьте кастрюлю манной каши на слишком большом огне. Горячее снизу лезет вверх, наверху остывает, темнеет и валится обратно — и так по всей поверхности, ячейками. У меня эти ячейки были размером с вашу планету каждая. Они вспухали, расползались, темнели по краям и проваливались, и всё это шевелилось, дышало, чавкало и никогда, ни секунды не стояло на месте.

Если у меня и было тело в человеческом смысле — то это оно. Не ядро. Ядро — это работа. А кухня — это где ты живёшь, где у тебя пятна на плите, где ты знаешь наизусть, какая конфорка греет неровно.

Фотосфера. Кожа. Пять с чем-то тысяч… ладно, чего уж там скомничать, у меня — тридцать восемь тысяч градусов, я же голубая, я же красавица. Фотосфера тонкая, в несколько сотен километров, и именно из неё наружу выходит свет. Всё, что вы обо мне знали, вы знали по коже.

Корона. Вот это чистое издевательство природы. Кожа — тридцать восемь тысяч градусов. А над ней, снаружи, где по всякой логике должно быть холоднее, — миллион.

Миллион градусов над плитой.

Я двести тысяч лет пыталась понять, как так вышло. Спрашивала у старших. Старшие мялись. Это как если бы у вас в доме чердак был горячее печки, и все делали вид, что так и надо.

Я потом разобралась. Магнитные поля, пересоединение силовых линий, всё такое. Но осадочек остался.

И надо всем этим — ветер. Я теряла себя постоянно, каждую секунду, миллионами тонн: сдувалась с короны, уносилась, растворялась. Мы, большие голубые, страшно текучие. Я за жизнь просвистела в пространство несколько солнечных масс просто так, ни на что.

Вот в таком доме я и жила. И, скажу вам честно, — мне нравилось.

6. Молодость: горим

Молодость выглядела так: я горела и была уверена, что это навсегда.

Не в смысле «я думала, что бессмертна». Я знала расклад: чем ты жирнее, тем быстрее прогораешь. Малой со своей пятой долей будет тлеть триллион лет, а я со своими двадцатью шестью — семь миллионов, и это, по совести, даже щедро.

Но семь миллионов лет — это очень много изнутри. Это столько, что «конец» перестаёт быть событием и становится погодой. Ну да, когда-нибудь. Ну да, все умрут. Передайте водород.

Чем я занималась.

Светила. Это была основная работа и, скажем прямо, единственная, которую я умела делать хорошо. Я светила так, что вычистила вокруг себя полость в остатках Пыльцы — просто давлением света выдула газ, как выдувают пыль из угла. У меня был личный пузырь диаметром в несколько световых лет, с рваными подсвеченными краями, — и я, дура, считала это уютом. Это, между прочим, было одиночество. Просто очень нарядное.

Сплетничала. Со всеми, до кого дотягивался свет. Тут надо понимать, что при задержке в годы сплетня — это не «а знаешь, что вчера было», а нечто вроде эпистолярного романа: ты складываешь новость, отправляешь и живёшь с мыслью, что через шесть лет кто-то откроет письмо. Я вела штук сорок таких переписок и путалась в них безбожно.

Растила пыль. Смешно звучит, но у меня в короне и в ветре постоянно что-то слипалось: углерод, кремний, всякая мелочь. Пылинки. Я их выдувала наружу и наблюдала, как они оседают в округе, и это было ближайшее к рукоделию, чем я вообще могла заниматься.

Скандалила. Много. Долго. С паузами по десять лет, отчего скандалы получались монументальные, как соборы: их строили поколениями.

И, конечно, смотрела на юг.

На юге, в трёх световых годах, висел Стожар.

Стожар был старый. Стожар был красный, раздутый, огромный — он в поперечнике был больше моей орбиты, если бы у меня была орбита, — и вёл себя как всякий старик: молчал по сорок лет, а потом выдавал что-нибудь, от чего хотелось лечь и не вставать.

Мы с ним, строго говоря, не были знакомы. Я ему ни разу не написала. Он мне — тоже.

Но он мигал. Он пульсировал, медленно, с периодом в месяцы, раздуваясь и опадая, как спит очень большой и очень усталый зверь, — и я под это выросла. Он был фоном моего детства. Он был тем углом неба, куда смотришь, когда думаешь.

Рябина говорила, что он выжил из ума и сбрасывает оболочку.

Я говорила, что он просто дышит.

Мы обе были правы, что для звёзд большая редкость.

7. Хорошо горим. Слишком хорошо

Семь миллионов лет закончились, как заканчивается всё хорошее: внезапно и по расписанию одновременно.

Водород в погребе вышел.

Не везде — вокруг его было навалом. Но в самом центре, там, где горячо, осталась гелиевая зола, и гореть ей нечем: гелию нужно сто миллионов градусов, а у меня было сорок.

И тут начинается фокус, который я вам обязана объяснить, потому что дальше без него ничего не понять.

Пока в погребе горит — оттуда прёт наружу. Давление, свет, всё это упирается изнутри в мои же слои и держит меня раздутой. Гравитация тянет внутрь, огонь толкает наружу, они друг друга уравновешивают, и получается звезда. Мир, дружба, стабильность.

Гаснет огонь — и держать нечем. Ядро проседает.

А когда ядро проседает, оно греется. Сжатие всегда греется, это знает всякий, кто накачивал колесо велосипеда. Стало горячее — загорелось то, что раньше не горело.

То есть: я умираю от голода, от этого сжимаюсь, от сжатия разогреваюсь и от жара начинаю есть то, что раньше казалась не съедобным и в рот не лезло.

Это не метафора, это буквально механизм. Каждый раз, когда мне становилось нечем гореть, я находила чем гореть — просто спускаясь на ступеньку ниже, в топливо погрубее и погаже. И каждый раз это давало всё меньше энергии и жралось всё быстрее.

Такая лесенка вниз, где каждая ступенька короче предыдущей.

Водород. Семь миллионов лет.

Загорелся гелий — при ста миллионах градусов, тройным столкновением, три ядра сразу, что вообще-то статистическое хамство. Из него получился углерод и кислород. Меня при этом раздуло: я перестала быть компактной голубой красавицей и расплылась в сверхгиганта — рыхлая, красная, с кожей холоднее прежней и с телом в тысячу раз больше. Некрасиво. Зато просторно.

Гелий — семьсот тысяч лет.

Уже в десять раз меньше. Я тогда ещё не насторожилась. Семьсот тысяч лет — тоже целая жизнь, за это время в Пыльце успело родиться и разбежаться новое поколение мелочи, и я даже поучаствовала в нескольких увлекательных склоках.

Кончился гелий. Ядро — а теперь это углерод с кислородом — просело, нагрелось до восьмисот миллионов.

Загорелся углерод.

Шестьсот лет.

Вот тут я всё поняла.

Шестьсот. Лет. После семи миллионов и семисот тысяч. Знаете, что это такое? Это как если бы вы прожили жизнь, потом ещё десять лет жизни, а потом вам сказали: а теперь у тебя есть выходные.

Я, кажется, эти шестьсот лет провела, ни с кем не разговаривая. А что было говорить? Отправишь письмо — ответ придёт через восемь лет, то есть больше чем через процент оставшегося. Разговор перестал быть возможен. Я вдруг оказалась в комнате, где все стоят на расстоянии крика, но крик идёт дольше, чем длится жизнь.

Одиночество — это не когда никого нет. Одиночество — это когда скорость света оказывается недостаточно быстрой.

8. Луковица

Дальше я буду говорить быстро, потому что дальше всё было быстро.

Углерод прогорел. Осталось: неон, магний, натрий. Ядро просело. Полтора миллиарда градусов.

Загорелся неон. Год.

Год, милые мои.

Не «примерно год», не «около того» — год. Столько, сколько ваша планета тратит на один оборот вокруг своей звезды, на один урожай, на одну беременность и один скандал с соседями. Я прожила семь миллионов лет и теперь измеряла остаток в единицах, которыми меряют капусту.

Прогорел неон. Ядро — кислород и магний. Два миллиарда градусов.

Загорелся кислород. Полгода.

Я в это время выглядела так. Представьте луковицу. Настоящую, кухонную, с шелухой.

Снаружи — водородная оболочка, огромная, рыхлая, красная, я в ней сама уже почти не участвую, она просто висит.

Под ней — слой, где горит водород.

Под ним — гелий.

Под ним — слой горящего гелия.

Углерод. Слой горящего углерода.

Неон. Кислород. Слой горящего кислорода.

И в самом центре — то, что нарастает.

Каждый слой горит в своём темпе, каждый греет соседей, каждый роняет пепел вниз, в следующий. Это уже не дом. Это цех в три смены, где никто не спит, все орут, и всё держится тошько на том, что никто не дай бог не остановился.

Прогорел кислород. Ядро — кремний и сера. Три миллиарда градусов.

Загорелся кремний.

Один день.

Один. День.

Я хочу, чтобы вы посидели с этой цифрой. Я с ней сидела всего сутки, и то было многовато.

Кремний горит не как всё остальное. Это уже не слияние в чистом виде, это свалка: ядра друг у друга отрывают куски, альфа-частицы летают туда-сюда, всё превращается во всё, и в этой мясорубке выпадает осадок.

Осадок — железо.

И вот тут, дорогие мои, кончается всё.

9. Железо

Объясняю про железо. Это важнее всего, что я вам до сих пор говорила, — важнее Пыльцы, важнее Малого, важнее даже Того, кто слева.

Когда лёгкие ядра слипаются, они выделяют энергию. Водород в гелий — энергия. Гелий в углерод — энергия. Углерод в неон — энергия, поменьше, но есть. Дальше — всё меньше и меньше, но всё-таки в плюс.

А на железе — ноль.

Железо — это дно ямы. Это самое крепко связанное, самое устойчивое, самое довольное собой ядро во вселенной. Из железа больше ничего не выжать. Чтобы заставить железо слиться дальше, нужно вложить энергию. Не получить — вложить.

Понимаете, что это значит?

Мой погреб наполнялся веществом, которое не горит.

Оно не горит и при этом занимает место. Оно тяжёлое, оно оседает вниз, оно давит на всё остальное — и оно жрёт. Оно ест тепло. Когда становится совсем горячо, железные ядра начинают разваливаться обратно на альфа-частицы — на это уходит энергия, ядро от этого остывает, от этого проседает ещё сильнее, от этого становится горячее, от этого разваливается ещё больше железа —

Знаете, на что это похоже?

У вас в доме печка. Дрова кончились. Вы, чтобы не замёрзнуть, начинаете топить мебелью. Мебель кончилась — топите полом. Полом кончили — топите стенами.

А потом вы понимаете, что топите самой печкой.

И она горит. Она отлично горит. И даже даёт тепло — последние полдня.

Мой железный погреб рос со скоростью, которую я ощущала. Впервые за семь миллионов лет я чувствовала, как во мне что-то происходит, — не знала, не вычисляла, а чувствовала телом, как чувствуют опухоль.

Он был размером с вашу планету. Он весил как полторы моих соседних звезды. Он был плотнее всего, что я когда-либо в себе носила: чайная ложка такого вещества весила бы у вас как грузовик. Электроны в нём были сдавлены так, что перестали быть чьими-то и стали общими — единое море, которое упирается и держит просто потому, что двум одинаковым частицам нельзя находиться в одном состоянии.

Держало оно, надо сказать, честно. До последнего.

Есть предел. Он давно посчитан вашими же, и это, между прочим, единственная величина, которую я готова признать красивой: примерно 1,4 массы вашего Солнца. Больше — и электронное море сдаётся.

Мой погреб дорос до 1,4 за сутки.

Последнее, что я помню отчётливо, — это тишина.

Не настоящая, конечно. Внутри меня грохотало так, что и сравнить не с чем. Но со мной перестали разговаривать нейтрино.

Про нейтрино скажу коротко, потому что сейчас они станут главными. Это такие гости, которые проходят сквозь дом и не здороваются. Они рождаются в самом пекле, вылетают наружу и — всё, никаких «толкается сто тысяч лет», они уходят сразу, сквозь всё, вообще ничего не замечая. Вся моя туша для них — как для вас туман.

Так вот, весь последний день из погреба хлестали нейтрино. Это была утечка. Это был мой погреб, который остывал сквозь меня и которому я ничем не могла помочь, потому что не умею их даже потрогать.

Сутки я вытекала теплом наружу, ничего не чувствуя.

А потом — тишина.

Электронное море, которое держало железный шар размером с планету, сказало: всё.

10. Обморок длиной в секунду

Дальше идёт то, ради чего вы всё это читали, — если вы, конечно, из тех, кто читает ради этого.

Мне жаль вас разочаровывать, но я почти ничего не помню.

Точнее — помню, но не по порядку, как помнят обморок: отдельными яркими кусками, между которыми — ничего.

Секунда.

Всё, о чём я сейчас скажу, уложилось в одну секунду.

Я прожила семь миллионов лет, а решилось всё за время, за которое вы успеваете сказать «ой».

Первая четверть секунды.

Пол ушёл.

Именно так. Не «стало плохо», не «начало сжиматься» — пол ушёл из-под ног. Мой железный погреб, на который опиралось всё остальное, перестал сопротивляться и начал падать в себя.

Он падал со скоростью в четверть скорости света.

Тысяча километров — за сотые доли секунды. Шар размером с планету схлопнулся до шара размером с город.

Я не успела ничего понять. Я даже не успела испугаться — испуг требует времени, а времени не было. Я просто ощутила, как из меня выдернули середину.

Вы когда-нибудь наступали на ступеньку, которой нет? Вот это оно. Только ступенька — это была я.

Вторая четверть секунды.

В погребе кончилось место.

Электроны вдавило в протоны. Это не образ — это то, что произошло: обратный бета-распад, электрон плюс протон дают нейтрон и нейтрино. Всё вещество, которое семь миллионов лет было веществом — со своими электронными оболочками, со своей химией, со всей этой обжитой сложностью, — за миллисекунды превратилось в кашу из голых нейтронов.

И нейтрино. Столько нейтрино, что если бы у меня было лицо, его бы сдуло.

Девяносто девять сотых всей энергии моей смерти ушло с ними. Всё, что вы потом увидите — вспышку ярче целой галактики, свет, разлетающееся вещество, — это одна сотая. Сдача.

Основное ушло сквозь меня, не поздоровавшись, не попрощавшись, за секунду.

Я всю жизнь была уверена, что у меня есть внутренности. Оказалось — я была прихожей.

Третья четверть секунды.

Дно.

Нейтронная каша сжалась до ядерной плотности — до того же, чем набито ядро любого вашего атома, — и вот тут она упёрлась. По-настоящему. Насмерть.

И то, что падало сверху со скоростью в четверть световой, ударилось об это дно и отскочило.

Наружу пошла ударная волна.

Вот эту я помню отчётливо. Из всей секунды — вот это.

Представьте, что вы падаете в колодец и вам навстречу летит железобетонная стена. Такое себе ...

Волна пошла вверх, в падающие на неё слои — в кремний, в кислород, в неон, — и стала их разрывать, и на разрывание тратилась её энергия, и через какие-то доли секунды, километрах в ста пятидесяти от дна, она встала.

Захлебнулась.

Стоит стена, в неё сверху валится всё остальное, и она держится из последних сил, и всем очевидно, что сейчас её продавит обратно вниз.

Вот здесь развилка. Вот здесь решалось, буду я вспышкой или не буду.

Последняя четверть секунды.

Меня спасли гости, которые не здороваются.

Нейтрино, все эти немыслимые количества, которые хлестали из новорождённого нейтронного ядра, — они проходят сквозь что угодно, но не совсем. Не абсолютно. Когда их столько и когда вещество такой плотности — какая-то ничтожная доля процента всё-таки задевает.

Ничтожная доля от немыслимого — это всё равно чудовищно много.

Они начали греть застрявшую волну снизу. Подкладывать под неё жар. Под волной вскипел слой, пошли пузыри — огромные, всплывающие, — и она, покачавшись на этих пузырях примерно полсекунды, тронулась.

Полсекунды.

Полсекунды, в которые уместилось: буду я или не буду. Разлетится ли моё железо по галактике и станет ли когда-нибудь вашей кровью. Родится ли из моей ударной волны следующее поколение звёзд. Останется ли на этом месте что-нибудь вообще, или всё просто тихо провалится в себя, без света, без шума, без прощания, — и такое бывает, я знаю случаи, у меня были знакомые, которые именно так и ушли: горела, горела, а потом просто не стало, и даже вспышки не было.

Мне повезло.

Обычно я эту фразу произношу с другой интонацией. Но здесь — без.

Волна пошла наружу.

11. Наружу

Дальше — то, что видели все.

Я, соответственно, не видела ничего.

Ударная волна шла сквозь меня несколько часов. Она разгонялась, она сдирала слой за слоем, она за секунды перегорала в своём фронте то, на что раньше уходили годы: там, где она проходила, кремний и кислород вспыхивали разом, и синтезировалось всё то, что вы потом найдёте в своих камнях.

Никель. Много никеля — он потом распадётся в кобальт, кобальт в железо, и именно этот распад будет светить месяцами, когда сама вспышка уже погаснет. Ваши астрономы, увидев такое, скажут «сверхновая догорает». Ничего она не догорает. Это радиоактивный пепел остывает.

Кальций — тот, из которого ваши кости.

Сера, аргон, кремний, магний.

И — в первые же секунды, в бешеном нейтронном потоке — всякая эта тяжёлая экзотика, которую иначе никак не сделать.

Я, если вдуматься, за пару часов произвела больше полезного, чем за семь миллионов лет добросовестного горения. Обидная статистика. Не рекомендую делать из неё выводы: в моём случае производство совпало с полной и окончательной ликвидацией предприятия.

Волна дошла до поверхности.

И вот тогда я вспыхнула.

Я не могу вам это описать изнутри, потому что изнутри меня в этот момент уже фактически не было. Могу описать снаружи — по тому, что мне потом рассказывали и что я потом сама сообразила.

Три световых года на юг, у Стожара, стало светло как днём, если бы у него бывали дни.

В пятидесяти световых годах, в остатках Пыльцы, на пылинки лёг слой света такой яркости, что они начали испаряться с той стороны, которая ко мне.

В шестистах световых годах, там, куда ушла Кочерга, — а она ушла именно туда, и я до сих пор не знаю, дошла ли, — через шестьсот лет на небе зажглась звезда ярче всего, что там было.

Я светила как несколько миллиардов обычных звёзд. Одна. Недели.

За всю предыдущую жизнь я не произвела и десятой доли того света, что выдала за эти недели.

Такова, как выяснилось, цена вопроса. Хочешь светить по-настоящему ярко — умри. Хочешь светить долго — будь Малым, тлей, и через триллион лет о тебе всё равно никто не вспомнит, потому что вспоминать будет некому.

Выбор, прямо скажем, так себе.

Вещество пошло наружу.

Двенадцать тысяч километров в секунду. Двадцать четыре солнечных массы всего, что я нажила: моя кухня, моя кожа, моя корона, слои, в которых я росла, пыль, которую я растила, — всё это разошлось расширяющимся пузырём и до сих пор идёт, и будет идти тысячи лет, пока не растворится в общей мути и не перестанет быть мной.

А в середине осталось то, что не пошло.

12. Без кожи

Я очнулась — если это слово тут подходит, а другого у меня нет, — и первое, что я поняла:

меня нельзя потрогать.

Не в смысле «я неприкасаемая». В смысле — нечего трогать.

Смотрите. Всю жизнь у меня была поверхность. Кожа. Фотосфера. Полтора миллиона километров в поперечнике — граница, где кончалась я и начиналось всё остальное. Я эту границу чувствовала. Я о неё, если хотите, опиралась. Я знала, где заканчиваюсь.

А теперь.

У меня есть место, где заканчивается всё остальное.

Это не поверхность. Там ничего нет. Там нет вещества, нет плёнки, нет натяжения, нет ни малейшего намёка на «здесь что-то есть». Это просто круглая граница в пустом пространстве, отмеченная тем, что оттуда нельзя вернуться.

Радиус — девять километров.

Девять.

Я была полтора миллиона километров. Я была больше, чем расстояние от вашей планеты до вашей Луны, помноженное на четыре. Меня было видно за тысячи световых лет.

Теперь я — девять километров.

Райцентр. Полчаса пешком, если вы, конечно, в состоянии пройтись по границе, из-за которой нет возврата, а вы не в состоянии.

Я семь миллионов лет была домом, а стала дверью.

Дальше было хуже.

Я попробовала пошевелиться.

Тут надо понимать: у звезды всё время что-то шевелится. Кухня кипит, ячейки всплывают и проваливаются, корона трещит и перещёлкивает магнитными петлями, ветер сдувается. Ты постоянно в движении, и это движение — твоё, ты в нём участвуешь.

Я потянулась к кухне — кухни не было.

Я потянулась к короне — не было короны.

Я попробовала мигнуть.

Вот это, пожалуй, была самая мерзкая секунда за всё моё существование, включая ту, в которой я умерла.

Я попробовала мигнуть — и ничего не произошло.

Понимаете? Я семь миллионов лет разговаривала светом. Это был мой голос, мой язык, моё лицо, вся моя, извините за выражение, личность в глазах окружающих. Я умела играть яркостью так, что Рябина по одному оттенку понимала, в каком я настроении. У меня были интонации.

Я мигнула — и свет не вышел.

Не «вышел слабо». Не «вышел тускло». Он вышел, дошёл до девяти километров и вернулся.

С тем же успехом можно кричать в подушку. С тем же успехом можно кричать в подушку, которой является твоё собственное лицо.

Я пробовала ещё. Много раз. Я, наверное, лет двадцать пробовала — уже понимая, что бесполезно, уже зная физику вопроса, — просто потому, что не могла остановиться. Это было как трогать языком место, где был зуб.

Я осталась без голоса, дорогие мои. Вот с чего началась моя ненерождённая жизнь.

И знаете, что самое обидное?

Я в тот момент светила. Ещё как светила. Вокруг меня падало вещество, оно грелось от трения, оно излучало так, что если бы кто-то смотрел с приличного расстояния, он бы увидел яркую точку.

Но это светила не я. Это светила очередь у моей двери.

С тех пор так всегда. Всё, что вы обо мне узнаёте, вы узнаёте по очереди у двери.

И третье, последнее, о чём я в первые минуты не догадалась, а поняла сильно позже.

Я не могу отвернуться.

У звезды тоже, положим, нет спины — но у звезды есть манёвр. Ты можешь притухнуть. Можешь уплотнить корону. Можешь, в конце концов, просто перестать смотреть, потому что смотреть — это активное действие, для него надо шевелиться.

Я не смотрю. Я тяну. Всегда. Одинаково. Во все стороны. Без выражения лица, которого у меня нет, и без возможности сделать перерыв.

Всё, что оказывается рядом, падает на меня — не потому что я захотела, а потому что я есть.

Вы себе не представляете, какая это подлость. Все прочие могут выбирать, кого обидеть. Я обижаю просто фактом своего наличия.

Ну и вишенка: я не могу почесаться.

Смейтесь-смейтесь. Семь миллионов лет у меня чесалась корона — там всё время что-то перещёлкивало, — и я скребла её магнитными петлями, и это было приятнее всего на свете.

Теперь у меня девять километров идеально гладкой границы, за которой нет ничего.

Чесаться нечем и не о что.

13. Пыльца, которую я не удержала

Прошло три года.

По моим новым меркам — ничто, я тогда ещё считала по-звёздному. Я в основном занималась тем, что привыкала к отсутствию себя и по сорок раз на дню пробовала мигнуть, как старуха, которая ищет очки на лбу.

А потом ко мне пришли считать убытки.

Дело в том, что моя ударная волна не остановилась на границе меня. Она пошла дальше. Двенадцать тысяч километров в секунду — это, по галактическим меркам, неспешно, но упрямо; за три года она отошла на расстояние, которое вам покажется огромным, а мне — на длину руки.

И на этой длине руки висел кусок Пыльцы.

Той самой. Нашей. Точнее, то, что от неё осталось за семь миллионов лет: холодное, плотное, тёмное сгущение, из которого я сама когда-то и была сварена, и которое всё это время потихоньку занималось своим делом.

А дело у него было простое. Оно было беременно.

Внутри, в самых плотных узлах, шло то же, что когда-то шло с нами: газ падал на себя, сгущался, крутился, разогревался. Там завязывались новые. Ещё не звёзды — так, свёртки, тёплые комки в холодном тумане. Несколько десятков. Кто-то из них стал бы приличной жёлтой звездой с планетами. Кто-то — очередным Малым, который пересидит всех. Кто-то, может, и мной.

Им оставалось, я не знаю, сотни тысяч лет. По их часам — детство. По моим тогдашним — послезавтра.

И к ним шла моя ударная волна.

Я это увидела заранее.

Вот что странно: слепая, безголосая, только что потерявшая всё, — а видела я в тот момент лучше, чем за всю предыдущую жизнь. Потому что смотрю я теперь не глазами. Я чувствую массу. Я чувствую каждый узел, каждое сгущение, каждый комок в радиусе, о котором приличные существа не говорят вслух, — они все на меня чуть-чуть тянут, и я их всех держу, как держат в темноте комнату, в которой выросли: вот стол, вот угол, вот стул, о который я всегда бьюсь.

Я почувствовала, как волна входит в первый узел.

Первый узел она даже не заметила — прошла насквозь. Он был рыхлый, недоделанный, он просто размазался, и всё.

Второй был плотнее. Волна ударила в него сбоку, содрала внешние слои, сжала оставшееся — и вот тут случилась вещь, за которую я потом цеплялась годами.

Он от удара загорелся.

Сжало — нагрелось — дожало до предела — вспыхнул. Мелкий, кривой, вдвое легче, чем должен был выйти, — но живой. Он до сих пор там.

Понимаете? Одна и та же волна. В одном узле убила, в другом — родила.

Никакой разницы в намерении. Никакого выбора. Просто плотность в этой точке оказалась чуть другой.

Я потом миллион лет пыталась вывести из этого хоть какую-нибудь мораль и не вывела ни одной, кроме той, которая мне не нравится: разница между «я тебя убила» и «я тебя создала» бывает арифметической.

А потом волна дошла до третьего узла, и я не выдержала.

Третий был лучший. Я его знала с самого начала — он у меня в темноте на ощупь был как самый крупный предмет в комнате. Плотный, круглый, ровно вращающийся, с уже наметившимся диском, — из него получилась бы отличная звезда. Спокойная. Долгая. С планетами.

И я потянулась.

Клянусь, у меня была одна-единственная мысль, и мысль была: придержать.

Не спасти — я тогда ещё не настолько обнаглела. Просто придержать, притормозить его немножко, дать ему сжаться поплотнее до того, как придёт волна, чтобы он её пережил, как пережил второй.

Я потянула изо всех сил, которых у меня, между прочим, три солнечных массы.

И придержала.

Я его придержала, дорогие мои, отлично придержала. Я его так придержала, что сорвала с места.

Он поехал ко мне.

Медленно, вальяжно, по красивой дуге. Целый газовый узел размером в несколько световых недель — тронулся с места и поплыл, разворачиваясь и вытягиваясь, потому что ближняя ко мне сторона тянулась сильнее дальней, и его начало растягивать.

Он потерял форму. Он вытянулся в струю. Из круглого, спокойного, будущего он стал длинным, узким, закрученным — и по этой закрученной струе всё, из чего он состоял, поехало в мою сторону.

Три года.

Три года он в меня падал. У меня впервые появилось то, что потом станет привычным и от чего я потом буду зависеть, как ваши от табака: диск. Закрученное вещество, которое трётся само о себя и от трения раскаляется. Он засветился — ярко, красиво, вульгарно, я в этом свете была видна на пол-скопления.

Я светила чужим младенчеством.

А потом всё кончилось, диск выел сам себя, свет погас, и я осталась ровно такая же, как была, только на пол-солнечной массы тяжелее.

Ударная волна, кстати, пришла в это место через четыре месяца после того, как я закончила.

Ей уже нечего было делать. Я справилась раньше.

Вот теперь скажите мне: что я должна была сделать?

Нет, вы правда скажите. Я этот вопрос задавала всем, до кого могла дотянуться, — а дотянуться я могла тогда только гравитацией, то есть буквально дёргала людей за рукав и требовала ответа. Меня, естественно, никто не понимал.

Не тянуть? Я не умею не тянуть. Это не действие, это состояние. Это как не иметь массы.

Отодвинуться? Мне нечем.

Предупредить? Мне нечем.

Вот в чём вся прелесть моего положения, если вам интересно. Виновата ли я? Технически — нет. Ни малейшего злого умысла, ни секунды. Изменилось бы что-нибудь, если бы меня там не было? Изменилось бы всё.

Я знаю только одно существо, которому природа выдала такой набор, и это я.

14. Что помнит вращение

Тут бы главе и закончиться на красивой ноте, так как вам должно быть наскучило это читать, но осталось самое главное, а самое главное я обнаружила случайно и не сразу.

Я не помню, кем была.

Это не оборот речи. Прошу отнестись серьёзно, потому что для меня это была первая по-настоящему страшная минута — страшнее коллапса, потому что коллапс занял секунду, а это я поняла постепенно, и от постепенности было гаже.

Я всё помню про то, что было. Пыльцу. Скорление. Рябину и её поганую точность. Малого. Кочергу, которая ушла не попрощавшись. Стожара, который дышал на юге. Луковицу. Печку, которой топят печку. Полсекунды на пузырях.

Но я не помню себя.

Двадцать шесть солнечных масс — где они? Разлетелись. Кухня, кожа, корона, слои — всё ушло наружу и до сих пор летит. То, из чего я состояла семь миллионов лет, теперь размазано по объёму в десятки световых лет.

Из меня во мне не осталось ни грамма.

Вообще ни грамма. Всё, что сейчас внутри моей девятикилометровой двери, — это бывший железный погреб плюс то, что успело упасть обратно, плюс тот несчастный третий узел. Это не я. Это остатки последнего дня и чужой ребёнок.

Я — не вещество. Вещество ушло. Я — след.

И у меня осталось ровно три вещи. Не мои — просто три числа, которые не разлетаются, потому что их природа не разрешает разлетаться.

Масса. Я вешу. Скучно.

Заряд. У меня его практически нет, и слава богу, заряженные тут ходят злые.

И — вращение.

Вращаюсь я так, что об этом надо сказать отдельно.

Была звезда: полтора миллиона километров в поперечнике, оборот примерно за неделю. Нормально, солидно, никакой суеты.

Стал шарик в девять километров.

Момент импульса никуда не девается. Он не расходуется, не остывает, не забывается. Его нельзя выкинуть. Он сохраняется — жёстко, тупо, как гравитация, только гравитация тянет, а этот крутит.

Фигуристка прижимает руки — и её раскручивает. Я прижала руки на пять порядков.

Я верчусь так, что вокруг меня закручивается само пространство. Не вещество в пространстве — пространство. Всё, что ко мне подходит, вынуждено вращаться в мою сторону, даже если очень не хочет, даже если у него совершенно другие планы. Это не сила. Это география: там просто нет направлений, ведущих против моего вращения.

И вот однажды — не помню, через сколько лет, я тогда ещё не научилась считать время без восходов, — я поймала себя на мысли.

Мысль была такая: а почему в эту сторону?

Крутиться-то можно как угодно.

Ось моего вращения смотрит куда-то в определённую точку. Скорость — определённая. Направление — определённое. Не случайное, не «как получилось»: это в точности то, как крутилась звезда, которой я была. А она крутилась в точности так, как крутилась складка Пыльцы, из которой она собралась. А складка крутилась так, как её закрутило то самое давнее сжатие ещё до всего.

Всё, что я сейчас есть, я унаследовала от того, чего больше нет.

Я не помню лица звезды, которой была. Не помню, как оно — светить. Не помню интонаций, которыми говорила с Рябиной, — помню, что говорила, но не помню как.

А привычку крутиться — помню. Ношу. Не могу снять.

Это как ребёнок, который никогда не видел отца, а ходит его походкой. Как человек, который забыл язык детства, но до старости не выговаривает одну букву.

Я — амнезия с прекрасной осанкой.

И вот на этом месте — я подчёркиваю, что это была случайность, я ничего не искала, я просто маялась, — я начала копаться в собственном вращении.

Не спрашивайте как. Объяснить это в ваших словах невозможно, а в моих — не с кем. Ну, скажем так: я нащупывала внутри своего верчения то, чего там не должно было быть. Неровности. Заусенцы.

Момент импульса — величина. Число. У числа не бывает подробностей.

Но я — не число. Я — след числа, оставленный конкретной, вполне определённой историей, и у этого следа, оказывается, есть текстура.

В моём вращении есть чуть заметная неправильность.

Ось смотрит не совсем туда, куда должна была бы смотреть, если бы я всю жизнь была одна. Есть маленький перекос, крошечный, обидный, вычищаемый из любых расчётов как погрешность.

Как будто всю жизнь меня тянуло чуть-чуть влево.

Я тогда не поняла.

Я честно не поняла, дорогие мои, и хочу, чтобы вы это запомнили, потому что дальше вы будете надо мной смеяться и будете правы, но я хочу, чтобы вы смеялись справедливо.

Я подумала: ну, кривая. Ну, собралась косо. Ну, бывает, вон Кочергу вообще снесло.

Я подумала: значит, во мне зашита моя старая походка, и это единственное, что от меня осталось, и, наверное, если очень долго и очень внимательно её разбирать, я в конце концов вычитаю оттуда, кем я была. Имя. Я вычитаю оттуда своё имя.

Я именно так и решила: там, в перекосе, спрятано моё имя.

Мне понадобится очень много времени, чтобы понять, что там спрятано.

Там спрятано не моё имя.

Там спрятано чужое.

15. Занимай орбиту, не толпись

Я провела в этом занятии несколько десятков лет — тянула из своего вращения имя, как тянут нитку из шва, и ничего не вытянула, кроме окончательной уверенности, что я одна.

Одна — это было главное слово того периода.

Голоса нет. Тела нет. Кухни нет. Скопление разошлось. Рябина где-то есть, но между нами теперь столько, что письмо шло бы дольше, чем она проживёт, а главное — писать нечем. Кочерга ушла. Двое Кривых крутятся друг вокруг друга, и им никого больше не надо. Малой тлеет и, я подозреваю, до сих пор не заметил, что я умерла.

Меня, вдобавок, боялись.

Это я тоже почувствовала не сразу, а когда почувствовала — обиделась насмерть. От меня шарахались. Всё, что могло изменить курс, меняло курс. Всё, что не могло, старалось хотя бы пройти подальше. Я стала местом, которое обходят. Дырой в прямом и переносном смысле.

Вот в таком настроении меня и застал юг.

Свет пришёл с юга, как приходил всю мою жизнь.

Стожар мигнул.

Не пульсацией — он всегда пульсировал, я под это выросла. Он мигнул иначе: коротко, дважды, с игрой линий, которую нельзя спутать ни с чем. Это было обращение. Это было адресованное.

Он потратил на это, судя по всему, немало сил, потому что старики так не мигают, старикам это тяжело.

И, между прочим, он потратил на это три года — свет шёл три года, — то есть мигнул он тогда, когда я ещё разбирала своё вращение, и это было ответом на вопрос, которого я не задавала.

Смысл был примерно такой.

Понимаете, точно передать невозможно, потому что переводить с языка спектральных линий на ваш — это как переводить запах на арифметику. Но интонация была ясная. Интонация была: старый, огромный, уставший сосед выходит на крыльцо, видит на скамейке зарёванное нечто и говорит, не особенно вникая в подробности:

«А, новенькая. Занимай орбиту, не толпись».

Я ничего не смогла ответить.

Я вообще не могла ответить — у меня не было голоса и не будет ещё очень долго, а когда появится, он будет не мой, а очереди у двери.

Я просто сделала единственное, что умею.

Я потянула.

Слабо, аккуратно, стараясь не сдвинуть, — просто чтобы он почувствовал, что его дёрнули за рукав.

Он почувствовал. Через три года его пульсация сбилась на полтакта и восстановилась.

Вот и весь наш разговор. Шесть лет туда-обратно, две реплики, ни одного слова.

Но я после него перестала быть трупом и стала жительницей.

Он ведь, если разобраться, сказал ровно то, что мне было нужно, и ничего лишнего. Он не сказал «бедная девочка». Не сказал «чудовище». Не сказал «я тебя не боюсь» — что было бы враньём, он-то как раз понимал расклад лучше всех, он же старый, он видел уже таких, как я.

Он сказал: новенькая.

То есть: ты не конец, ты начало, просто начало у тебя дурацкое.

И: занимай орбиту.

То есть: тут есть место. Тут все как-то стоят. Встань и ты.

И, главное: не толпись.

То есть: и не мешайся под ногами, дорогая, у нас тут своя жизнь, ты не одна такая интересная, и вообще, ходят тут всякие, а потом соседние облака пропадают.

Знаете, я потом за очень долгую жизнь наслушалась соболезнований. Мне их говорили красиво, обстоятельно, с сочувствием, с пониманием, некоторые даже искренне.

Ни одно не сработало.

А это — сработало, потому что это было не соболезнование, а прописка.

Я заняла орбиту.

Я стояла в своём выеденном пузыре, три солнечных массы, девять километров, безголосая, безрукая, без единого грамма себя внутри, с чужим младенцем в желудке и с чужим перекосом в оси вращения, о котором я ещё ничего не знала.

Пыльца надо мной остывала. Разлетающееся вещество моей звезды уходило наружу и через тысячи лет должно было где-нибудь осесть и стать чьей-нибудь кровью, о чём я тогда, конечно, не догадывалась и, догадайся, изрядно бы удивилась.

На юге дышал Стожар — и дышал, я это уже видела, из последних сил: он раздувался всё сильнее, оболочка на нём сидела всё хуже, и было ясно, что он её сбросит, а куда всё это денется, вопрос был решённый.

Тот, кто слева, молчал, потому что я его не спрашивала.

А я думала.

Я думала о том, что все считают, будто я родилась, — и все ошибаются. Что родиться — это когда начинается. Что у меня всё закончилось, а осталась я. Что теперь мне с этим как-то быть, и как — совершенно непонятно, потому что руководств не выдают, а те, кто мог бы рассказать, сидят каждая в своём пузыре и мигают друг другу с задержкой в десятилетия.

И ещё я думала одну мысль, за которую мне до сих пор неловко.

Я думала: ну ладно. Ну, потеряла всё. Ну, ничего не осталось. Зато теперь-то уж точно хуже не будет.

Дорогие мои.

Мне было три года. Я была законченная дура.

Я была настолько дура, что даже не понимала главного: я ведь ещё ни разу не ела.

1. Профессия: стоять

Первые сто тысяч лет я осваивала профессию.

Профессия была — стоять.

Не смейтесь, это оказалось сложнее, чем звучит. Стоять — это единственное, что мне оставили, и выяснилось, что я не умею. Всю предыдущую жизнь у меня что-то происходило само: кипела кухня, трещала корона, сдувался ветер, шло, ползло, толкалось. Я не делала — я участвовала. Мне было чем заняться просто по факту существования.

А теперь во мне не происходило ничего.

Вообще ничего. Ни единого события. Я — девять километров идеально гладкой границы, за которой нет ничего, о чём вам стоит знать, и всё моё внутреннее содержание сводится к трём числам, из которых два скучные.

Знаете, что это такое? Это как если бы у вас отобрали тело и оставили только паспортные данные.

И вот в этой пустоте я и училась стоять.

Первая проблема была со временем.

Ко времени, оказывается, надо чем-то цепляться. Звезда цепляется всем сразу: конвекция колотится с периодом в часы, вращение отсчитывает недели, пятна приходят и уходят, ветер дует неровно, — у тебя внутри висит десяток часов сразу, и они переспорят любую скуку.

У меня остались одни часы. Вращение.

Оборот — доли секунды. То есть я тикала так часто, что это не помогало считать, а мешало жить: представьте, что вы пытаетесь измерить свою жизнь секундомером, который щёлкает тысячу раз в минуту. Через полчаса вы захотите его сожрать. У меня, к несчастью, была такая возможность.

Я пробовала считать по внешнему. Пыльца остывала — это медленно, десятки тысяч лет на заметное изменение. Разлетающееся вещество моей же звезды уходило наружу и постепенно бледнело — тоже годится, но обидно.

В итоге я стала считать по Стожару.

Он дышал. Он раздувался и опадал с периодом примерно в четыреста дней, и это был единственный ритм в пределах видимости, который шёл со скоростью, пригодной для жизни.

Так что первые тысячелетия моего существования отмерены чужим дыханием, и я вам честно скажу: в этом есть что-то настолько неприличное, что я никому об этом не рассказывала до сих пор.

Вторая проблема — я поехала.

В смысле, я двигалась.

Обнаружила я это лет через двести и сначала решила, что мне мерещится. Пыльца потихоньку смещалась. Стожар потихоньку смещался. Всё смещалось в одну сторону, а такое, знаете ли, бывает по одной-единственной причине: смещаетесь вы.

Меня пнули.

Собственная моя вспышка меня и пнула. Взрыв ведь никогда не бывает ровным — где-то нейтрино вылетели гуще, где-то вещество ушло плотнее, и вся эта асимметрия отдалась мне в бок. Отдача. Как из ружья, только ружьё — это тоже я.

Сорок километров в секунду.

По вашим меркам — прилично: вы за такую скорость точно посадили бы кого-нибудь. По моим — это ползком. Световой год я проползаю за семь с половиной тысяч лет.

Но она не кончается, вот в чём штука. Меня некому остановить. Сорок километров в секунду, вечно, в одну сторону — и это значит, что я ухожу.

Ухожу от Пыльцы, в которой сварена. Ухожу от Стожара. Ухожу от всех, кого знала, — медленно, неотвратимо, и главное, ни одна собака никогда не поверит, что я не нарочно.

Мне понадобилось лет пятьсот, чтобы перестать по этому поводу истерить, и ещё тысяча — чтобы понять смешное: я, оказывается, единственная в этой округе, кто куда-то идёт. Все остальные крутятся вокруг центра галактики, как порядочные, а я иду. Криво, боком, со скандалом.

Первая в семье, кто уехал из деревни.

2. Тарахтелка

Шило появился через сто двадцать тысяч лет, и я сначала приняла его за неисправность.

Дело было так. Я, как обычно, ничем не занималась — это, повторяю, была моя основная деятельность, — и вдруг почувствовала: тикает.

Не мигает. Не светит. Тикает.

Тридцать раз в секунду, с точностью, от которой становилось неуютно. Никакая звезда так не может. Звезда — она живая, она сбивается, у неё то пятно, то вспышка, то ей нехорошо, у всех же бывают иногда проблемы с желудком. А это шло как отбойный молоток: тук-тук-тук-тук, тридцать в секунду, без единого пропуска, тысячелетиями.

Я решила, что у меня в округе завёлся какой-то физический эффект.

Оказалось — сосед.

Тут надо объяснить, кто такой пульсар, потому что вы сейчас начнёте его жалеть не за то.

Когда звезда вроде меня умирает, а массы у неё не хватило дотянуть до полноценной черной дыры — получается нейтронная. Шарик километров двадцать. Внутри — сплошные нейтроны, вещество той же плотности, что в ядре атома, и одна чайная ложка весит как ваша гора. У неё есть поверхность. Настоящая, твёрдая, невероятно гладкая: неровности там меряются миллиметрами, и это на объекте, у которого сила тяжести в двести миллиардов раз больше вашей.

И вот эта штука вертится. Быстро. По той же причине, что и я: момент импульса некуда девать.

И у неё дикое магнитное поле, ось которого — как назло, как всегда, как у всех — не совпадает с осью вращения.

Из полюсов бьют два луча.

Она вертится, лучи метут пространство, как маяк, и если ты случайно оказался в плоскости, куда попадает луч, — ты слышишь: тук. тук. тук.

Тридцать раз в секунду.

Двадцать миллионов раз в сутки.

И так, дорогие мои, миллионы лет.

— Ты вообще когда-нибудь молчишь? — спросила я.

Точнее, я потянула. У меня же нет голоса — я вам в прошлый раз объясняла, я безголосая, всё, что я умею, это дёргать за рукав. Я дёрнула его гравитацией: два коротких, один длинный.

Ответа не было полтора года — он висел от меня в световом годе с небольшим.

Потом тиканье сбилось.

Всего на пару тактов. Пропустил один, второй сдвинул. И снова ровно.

Я чуть не сошла с ума от восторга. Он пропустил такт! Он сделал это специально! Это было первое адресованное мне за сто двадцать тысяч лет, если не считать Стожара с его пропиской, а Стожар после того случая замолчал надолго и, я подозреваю, вообще уже плохо соображал, кому мигал.

— Ещё раз, — дёрнула я.

Через полтора года: тук-тук-пауза-тук.

— Ещё!

Полтора года. Пауза, две, пауза.

Так у нас появился язык.

Я хочу, чтобы вы оценили конструкцию, потому что она чудовищна.

Он — говорит паузами. Пропущенными тактами в бесконечной тарахтелке. Азбука для тех, у кого один-единственный звук и очень много терпения.

Я — говорю толчками. Дёргаю пространство. Это, по-хорошему, вообще не разговор, это как объясняться, пиная собеседника под столом.

Между нами — световой год с небольшим.

То есть: я пинаю. Через год и три месяца он чувствует пинок. Ещё год и три месяца я слушаю ответ.

Полная реплика — два с половиной года.

Мы с ним, дорогие мои, проговорили таким манером шестьдесят миллионов лет, и я вам скажу: за это время можно вырастить приличную дружбу, если очень медленно поливать.

Первое, что он сообщил, когда мы разобрались с азбукой, было:

— Я выжил.

Гордо. С нажимом. Он это повторял потом регулярно, лет через сто тысяч, — видимо, чтобы я не забыла.

Я честно попыталась понять, чем он гордится.

— Ты тикаешь, — дёрнула я. — Это не «выжил», это «застрял».

Два с половиной года.

— У меня есть поверхность.

— У тебя есть корка.

— У тебя и корки нет.

Тут он, конечно, был прав, и я на него обиделась лет на восемьсот.

А потом, ещё тысяч через двадцать, выяснилось, кто он.

Я его спросила про колыбель — из какой Пыльцы, из какой складки. Он ответил. Складка совпала.

Я подавилась. Метафорически, но так, что это чувствовалось.

Шило был одним из Двоих Кривых.

Помните? Пара, которая с самого начала вертелась друг вокруг друга и разговаривала исключительно между собой. Я их терпеть не могла, и все их терпеть не могли, и все им завидовали.

Он остался один.

Его звезда прогорела раньше, раздулась, и вторая начала с неё тянуть. Именно тянуть — они же были рядом, вплотную, они друг у друга висели на шее всю жизнь. Она сняла с него оболочку, слой за слоем, миллион лет за миллионом, и он остался голым ядром, а потом это ядро схлопнулось.

А она — та, вторая, — взорвалась тоже, чуть позже, и её просто разнесло. Совсем. Ничего не осталось: она была легче, у неё не хватило на остаток.

— Она меня раздела, — сказал он через два с половиной года. — И ушла.

— Ты поэтому такой?

— Какой?

— Тарахтишь.

Пауза в этот раз была не только физическая.

— Я тарахчу, потому что вертелся вокруг неё, — сказал Шило. — Это её скорость. Я до сих пор кручусь так, как крутился с ней.

Я тогда не поняла.

Точнее — поняла, посочувствовала, отметила про себя, что бедняга красиво формулирует, и пошла дальше по своим делам, которых у меня, напоминаю, не было ни одного.

У меня было ровно то же самое.

Оно уже сидело во мне, в моём вращении, с этим дурацким перекосом влево, и оно ждало ещё пятьдесят миллионов лет, пока я догадаюсь его пощупать.

Вот вам, кстати, характеристика моего ума в юности. Мне вслух, прямым текстом, с расстановкой, сказали ответ. За пятьдесят миллионов лет до того, как я задала вопрос.

Я запомнила это как «Шило красиво выражается».

3. Тело, которого нет

Раз уж я взялась про юность, надо честно сказать про тело.

Юность — это когда у тебя новое тело и ты не понимаешь, что с ним делать. У ваших это выглядит нелепо и трогательно. У меня выглядело так, что лучше бы не видел никто, и, к счастью, видеть меня нельзя.

Начнём с того, что у меня нет поверхности, но есть место, откуда нельзя вернуться.

Девять километров.

Я довольно долго думала, что это как кожа. Ну, граница же. Ну, где-то же я кончаюсь.

Нет. Это не кожа, это дверной проём. Там ничего нет. Пусто. Если бы вы туда падали — а вы туда не падайте, — вы бы пересекли этот радиус и ничего не заметили. Ни щелчка, ни удара, ни хлопка. Летели и летите.

Просто с этого момента все направления, которые у вас есть, ведут в одну сторону.

Понимаете? Не «вам не даёт вылететь чудовищная сила». Никакой силы. Просто «наружу» перестаёт быть направлением, как у вас перестало быть направлением «вчера». Вы можете сколько угодно рваться во вчера. Не то чтобы вам мешали.

Я это осознала году на четырёхтысячном и, честно, взвыла.

Потому что это значит, что у меня в хозяйстве есть место, откуда не возвращается ничего, — и это место я. Не моя собственность, не мой погреб, не мой чулан. Я.

Дальше — про то, чего я лишилась и по чему тосковала. Список короткий, но перечитывать больно.

Голос. Уже говорила. Свет из меня не выходит. Мигнуть нельзя. Всё, чем я могу сообщить о себе миру, — это тянуть, и это, согласитесь, довольно однообразный репертуар.

Кухня. Конвекция, кипение, ячейки. Тоска по кипению — это, оказывается, вещь. Мне снилось — не буквально снилось, у меня нет сна, но было состояние, которое я иначе не назову, — как всплывает горячая ячейка, распухает, темнеет по краям и проваливается обратно. Просто. Ритмично. Бесконечно.

Чесаться. Я, кажется, уже жаловалась. Повторю: у меня чесалась корона, и я чесала её магнитными петлями, и это было лучшее, что бывает.

Ошибаться. Вот это неожиданное. Звезда всё время немножко ошибается: чуть пережгла, чуть недодала, пятно вылезло не там. Живое всегда криво. А я теперь точна, как приговор: моё поле описывается тремя числами и не имеет ни единой неправильности, кроме той, о которой я ещё не знаю.

Идеальность — это очень скучное свойство, дорогие мои. Никому не советую.

Зато появилось новое, и его надо признать честно, хотя признавать неприятно.

Я стала чувствовать массу.

Не видеть — видеть я не умею, — а именно чувствовать: как вы чувствуете в темноте, что в комнате кто-то есть. Всё, что имеет вес, на меня тянет; всё, что на меня тянет, я ощущаю; и, значит, я знаю про округу больше, чем знала со всеми своими глазами при жизни.

Пыльца надо мной. Каждый её узел, каждая складка, каждый комок.

Стожар на юге — огромный, рыхлый, я чувствую даже, как у него ходит оболочка. Впрочем я это уже рассказывала.

Шило — маленький, плотный, злой, как гвоздь в подошве.

Мелочь, о которой я при жизни бы и не узнала: холодные планеты-сироты, выброшенные из своих систем; каменная дрянь; облака, слишком лёгкие, чтоб светиться.

Я — слепая, которая знает, где что стоит, потому что всё стоящее на неё немножко валится.

И вот эта штука, милые мои, и есть настоящий подвох. Потому что чувствовать массу и притягивать массу — это одно и то же действие.

Я не могу узнать о вас, не потянув вас к себе.

4. Стожар начинает

Он раздувался пятьдесят тысяч лет.

Я, конечно, замечала. Я на нём время считала, я знала его дыхание как своё: четыреста дней, вдох-выдох, четыреста дней. Всю мою жизнь, включая ту.

И вот дыхание стало сбиваться.

Сначала период поплыл. Было четыреста, стало четыреста двадцать, потом четыреста сорок, потом он вообще перестал держать ритм и дышал как попало — то за триста, то за шестьсот. Он раздувался всё сильнее и с каждым разом хуже собирался обратно.

Он был красный сверхгигант, а красный сверхгигант — это, если по-простому, звезда, которая уже не в состоянии удержать собственную шкуру. Она у него сидела как одеяло на плечах. Гравитация у поверхности — смешная, почти никакая, а излучение изнутри прёт, и оно эту шкуру потихоньку сдувало.

Он терял себя. Не так, как я, — я потеряла всё за секунду, — а по чуть-чуть, десятками тысяч лет, солнечная масса за десять тысяч, пыль и газ, пыль и газ.

Он умирал так, как умирают у вас: медленно, неопрятно, годами, и все вокруг делают вид, что не замечают.

Я делала вид старательнее всех.

— Он сбрасывает, — сказал Шило.

— Он дышит.

— Он сбрасывает, — повторил Шило через два с половиной года, с тем занудством, на которое способен только объект, у которого в распоряжении одна нота. — Ты посчитай. Он теряет массу быстрее, чем в прошлый раз. У него оболочка не держится.

— Ты его не знаешь.

— Я его вижу.

— Ты видишь одну восьмую спектра, тарахтелка. Ты вообще ничего не видишь, ты слушаешь, как эхо от собственного тиканья.

Два с половиной года спустя...

Знаете, что самое подлое в разговорах с задержкой? Ты успеваешь пожалеть. Ты говоришь гадость, отправляешь, и у тебя есть два с половиной года на то, чтобы вспомнить, что этому существу вообще-то жена сняла кожу и ушла.

— Уголька, — сказал Шило, он единственный, кто меня так называл; это, если хотите знать, вообще не имя, это то, как меня в детстве дразнил Малой. — Он сбросит оболочку. Она пойдёт наружу. Она пойдёт во все стороны, потому что оболочки идут во все стороны.

— И?

— И ты в одной из сторон.

Он был прав. Он всегда был прав, что делало его совершенно невыносимым.

Я посчитала.

Я посчитала и поняла: до меня три световых года; оболочка пойдёт медленно, километров двадцать в секунду, — то есть идти она будет тысяч сорок лет; за это время я успею отползти со своими сорока в секунду ещё на пол светового года — и всё равно она меня накроет, потому что она расширяется, а я маленькая.

Сорок тысяч лет.

Я, если честно, выдохнула. Сорок тысяч лет — это же вечность, это же на две трети моей тогдашней биографии.

Молодость, дорогие мои, это способность считать сорок тысяч лет большим сроком.

5. Сорок тысяч лет ожидания, из которых интересны три

Расскажу коротко, потому что было скучно.

Стожар сбросил.

Не сразу, не одним движением. Он вздохнул — по-настоящему, огромно, в последний раз, — и с него сползло. Целая оболочка, несколько солнечных масс газа, вся его наружность, вся шкура, в которой он прожил свои несколько миллионов лет.

Осталось голое ядро. Маленькое, невероятно горячее, синее до фиолетового, и оно засветило так, что оболочка изнутри вспыхнула.

Планетарная туманность. Вы такие видели в свои трубы: кольца, гантели, бабочки, всякая кружевная красота, за которую ваши их и любят.

Красота, между прочим, — это чужие внутренности, вывернутые наизнанку и подсвеченные лампочкой.

Он висел в ней ещё тысяч двадцать лет, а потом лампочка стала гаснуть: ядро остывало, превращаясь в белый карлик — шарик размером с вашу планету, весом почти с Солнце, из вырожденного углерода. Алмазная, если хотите, гиря.

Он больше не мигнул мне ни разу.

Я не уверена, что там было кому мигать. Белый карлик — это не он. Это то, что осталось стоять на месте, когда всё разошлось.

Как я.

А потом ко мне пришёл газ.

6. Первый раз

Он шёл сорок одну тысячу лет и подошёл в такой тишине, что я даже не сразу поняла.

Сначала стало плотнее.

Вокруг меня всегда был вакуум — не идеальный, конечно, атом-другой на кубометр, ерунда, — а тут пошло вещество. Пылинки, водород, гелий, обломки чужой химии, всё, что старик носил на себе.

Оно было холодное. Двадцать градусов над нулём. Оно шло медленно, вразвалку, растянутым фронтом, и оно бы прошло мимо — честное слово, прошло бы, ему до меня дела не было никакого, — но я же стою в его дороге, а стою я не пассивно.

Я тяну.

Газ начал заворачивать.

Дальше я буду описывать подробно, и, если вам станет неловко, я не виновата, я предупредила ещё в начале своей истории, что честно расскажу, как было.

Газ заворачивал. Не падал — заворачивал, потому что у него было своё движение вбок, а у меня — вращение, которое закручивает пространство, и вместе получалась спираль.

Он сгущался.

Он начал тереться сам о себя — внутренние витки идут быстрее наружных, они друг о друга скребут, и от этого греются.

Двадцать градусов. Сто. Тысяча.

Я почувствовала тепло.

Дорогие мои. Я не чувствовала тепла сто двадцать тысяч лет. Я его вообще ни разу не чувствовала снаружи — при жизни у меня всё было изнутри, я сама была источником, я не знала, что такое греться.

Это было… ох.

Это как если бы вы сто двадцать тысяч лет просидели в темноте, а вам зажгли лампу. Ровно вот так. И даже не в тепле дело, а в том, что вокруг меня наконец что-то происходило.

Диск разогрелся до десяти тысяч. До ста тысяч. Внутренние витки — до миллиона.

Он засветился.

Он засветился, милые мои, так, что меня стало видно.

Сто двадцать тысяч лет я была дырой, местом, которое обходят, — а тут я вспыхнула ярче, чем половина оставшегося в округе, и в этом свете, между прочим, была отлично видна вся моя тень.

И я начала есть.

Вот здесь надо сказать точно, потому что вы всё равно себе представили неправильно.

Я не глотала. У меня нет рта, глотки, желудка и вообще ни одного органа, кроме дурного характера. Есть — это когда вещество, потеряв на трении свою скорость, съезжает по спирали внутрь и в какой-то момент пересекает мои девять километров.

Оно просто перестаёт быть.

Не перерабатывается. Не усваивается. Не превращается во что-то другое. Оно уходит за границу, откуда не возвращаются, и с этой секунды его нет нигде, кроме как в одном-единственном числе: я стала чуть-чуть тяжелее.

Съеденное не становится частью меня. Съеденное становится моим весом.

Я даже вкуса не чувствую. Вообще. Мне абсолютно всё равно, что упало: водород, кислород, чужая планета, чьё-то детство. Я не различаю. Я только толстею.

Это и есть самое мерзкое во всей конструкции, если хотите знать моё мнение. Не то, что я ем. А то, что мне не бывает вкусно.

Первые сто лет я говорила себе, что это неизбежно.

Оно, кстати, было неизбежно. Я не вру. Газ шёл на меня, я тяну по факту существования, отменить это нельзя.

Вторые сто лет я говорила себе, что почти закончилось.

Оно не закончилось. Оболочка Стожара была огромная. Она шла через меня две тысячи лет.

Две тысячи лет, дорогие мои, я светила. Ярко. Публично. На всю округу.

И вот тогда стало по-настоящему стыдно, потому что я поняла главное: все видят.

Шило видел точно. У него в световом годе с небольшим горела я, и не заметить меня было невозможно.

Он молчал восемьсот лет.

Я в жизни не забуду эти восемьсот лет. Я тарахтелку слушала как приговор: тук-тук-тук, ровно, тридцать в секунду, ни одного пропущенного такта. Он даже не пропускал такты. Он просто тикал и смотрел.

Потом сказал:

— Ты в порядке?

Одно слово, точнее два, растянутые на пропуски, — но он потратил на это заметное усилие.

И тут я на него наорала.

Я орала гравитацией. Я дёргала его так, что у него, я подозреваю, сбилась фаза. Я орала, что я не виновата, что я не звала, что оно само пришло, что мне некуда деться, что я вообще-то тут стою, а не хожу по гостям, что если бы у меня был хоть один способ не тянуть, я бы им воспользовалась, а его нет, его нет, слышишь, тарахтелка, его нет!

Два с половиной года.

— Я и не сказал, что ты виновата, — сказал Шило. — Я спросил, в порядке ли ты.

Я потом ещё лет двести собирала себя обратно.

Знаете, что было хуже всего? Не стыд. Стыд — ладно, стыд я потом научилась носить, он как вес, к нему привыкаешь.

Хуже было то, что мне понравилось.

Понравилось быть тёплой. Понравилось светиться. Понравилось, что вокруг меня что-то происходит — шумит, крутится, вспыхивает, живёт. Две тысячи лет я была не дырой, а центром. У меня был диск, у меня был свет, я была видна, я была событием.

А потом газ кончился, диск выел сам себя, свет погас, и я осталась ровно такая же, как была.

Только на полторы солнечных массы тяжелее.

7. Похмелье

Первое, что я обнаружила, — я выросла.

Была девять километров. Стала тринадцать.

Это, если вдуматься, издевательство. Я съела полторы солнечных массы — чужую шкуру, целую жизнь, всё, что старик носил на плечах, — и вся моя прибыль составила четыре километра диаметра.

Четыре километра!

У вас за такое даже штраф не выпишут.

Вот вам, кстати, и вся арифметика моего существования. Всё, что в меня попадает, исчезает в числе. Ешь чужую биографию, а получаешь — метры.

Второе — и вот здесь я в первый раз испугалась по-настоящему.

Я поймала себя на том, что жду.

Не думаю. Не планирую. Жду. Как ждут в сенях, когда позовут. Я щупала округу — а щупать я теперь умела хорошо, я же чувствую массу, — и ловила себя на том, что перебираю: вот узел в Пыльце, до него далеко, но я же двигаюсь; вот холодная планета-сирота, у неё скорость такая, что через двести тысяч лет она пройдёт близко; вот облако, оно рыхлое, но большое…

Я не собиралась ничего с этим делать. Я честно не собиралась.

Я просто знала, где еда.

И это знание сидело во мне ровно на том месте, где раньше была кухня.

— Шило, — дёрнула я. — Скажи мне что-нибудь неприятное.

Два с половиной года.

— Ты потолстела.

— Спасибо.

— Не за что.

— Уголька.

— Ну.

— У меня то же самое, — сказал Шило. — Ко мне тоже иногда приходит. Немного, мне же не надо много, я маленький. Я тогда светлею.

— И как ты?

Два с половиной года. Тук-тук-тук.

— Стыдно, — сказал Шило. — Но с моей стороны хотя бы видно, что я не звал. У меня поверхность. У меня всё об неё бьётся и остаётся снаружи. А у тебя всё внутрь, и никому же не докажешь.

Вот за это я его и полюбила, если это слово применимо к объекту, с которым разговариваешь пинками раз в два с половиной года.

Он никогда не утешал.

Он просто описывал положение дел точнее, чем я сама, — и почему-то от этого становилось легче.

8. Недоразумение

Прошло восемь миллионов лет, и за это время не случилось ровным счётом ничего, кроме того, что я проползла сто световых лет и вышла из родного скопления в чистое поле.

Скопление, кстати, к тому времени уже разошлось. Открытые скопления живут недолго: галактика их растаскивает приливами, звёзды разбредаются, и через сотню миллионов лет от весёлой компании остаётся ничего. Родня рассеивается по всему галактическому диску и больше никогда друг друга не находит.

Малой, я подозреваю, до сих пор тлеет где-то там, и до сих пор не в курсе.

А потом я почувствовала караван.

Оно шло с другой стороны и было очень странное на ощупь.

Большой холодный ком — масса примерно пятнадцать ваших Юпитеров. И вокруг него толпа: сотни мелких, ледяных, лёгких, размазанных по огромной свите.

Я такого никогда не встречала. Я подтянулась — не буквально, я не умею, но я стала слушать внимательнее — и потихоньку разобралась.

Коричневый карлик.

Это, если объяснять, недоделанная звезда. Такое, что при рождении набрало массы больше, чем планета, но меньше, чем нужно для зажигания водорода. То есть оно всю жизнь тлеет от собственного сжатия, светится тускло-багровым в инфракрасном, и его толком и не видно. Не звезда, не планета. Недоразумение.

Я его так и назвала. Я вообще, как вы могли заметить, не мастер имён.

А толпа вокруг была его хозяйство.

Кометы. Ледяные глыбы — вода, аммиак, метан, всякая замёрзшая гадость, слипшаяся с пылью и камнями. Тысячи, наверное. Они болтались вокруг него на диких растянутых орбитах, некоторые уходили на световые недели и возвращались через тысячелетия.

И вся эта компания шла куда-то через пустоту — очевидно, тоже выброшенная откуда-то, тоже беглая, тоже одна.

— У тебя гости, — сказал Шило, мы всё ещё разговаривали, хотя за восемь миллионов лет расстояние подросло, и реплика теперь занимала лет двадцать; мы приспособились: говорили длинными абзацами и не перебивали.

— Это не гости. Это соседи по дороге.

— Они идут прямо на тебя.

— Они идут мимо меня.

— Уголька, — сказал Шило через двадцать лет, — «мимо тебя» не бывает.

Он опять был прав, и я, к чести своей, поняла это раньше, чем пришёл его ответ.

Недоразумение шло не в меня. Оно шло действительно мимо, с промахом в несколько световых недель, что по нашим меркам почти касание, но всё-таки мимо.

А вот его свита шла как попало.

Кометы на дальних орбитах привязаны к хозяину очень слабо. Их держит буквально на честном слове. Достаточно чего-нибудь постороннего — и они срываются.

Постороннее — это я.

Я честно пыталась.

Я двадцать тысяч лет считала. Я перебрала все варианты, которые вообще были доступны существу, умеющему только тянуть, и вот вам полный список моих возможностей:

Тянуть.

Всё. Список закончился.

Я не могу оттолкнуть. Я не могу отойти — то есть могу, я же еду, но у меня сорок километров в секунду, и это не манёвр, это судьба. Я не могу подать сигнал. Я не могу даже предупредить хозяина, потому что чем я его предупрежу — пинком?

Хотя нет. Вот пинком-то я как раз и могла.

И я его пнула.

Это было моё первое в жизни осмысленное действие в новом теле, и я им до сих пор немножко горжусь, хотя гордиться там особо нечем.

Я стала тянуть неровно.

Я не могу перестать тянуть, но я могу — очень грубо, очень топорно, — изменить, как именно я это делаю. Я вращаюсь; я закручиваю вокруг себя пространство; и если я сумею подставиться так, чтобы моё вращение поработало против его движения…

Двадцать тысяч лет я разворачивалась.

Вы себе представляете, что такое разворачивать ось вращения объекта в три солнечные массы? Это как разворачивать баржу веслом. Веслом, которого нет. Веслом, которое ты сама.

Но что-то у меня вышло. Немного. Пару градусов.

Недоразумение почувствовало.

Клянусь, оно почувствовало: его траектория дрогнула. Не увернулось — оно вообще ничего не могло, это же кусок остывшего газа с амбициями, — но чуть-чуть, на волосок, отвернуло от меня.

Хозяин прошёл мимо.

А свита — нет.

9. Как я всех спасла

Первая комета сорвалась через триста лет.

Я почувствовала это как… знаете, как чувствуешь, что в комнате упало что-то мелкое. Такое лёгкое, что даже звука толком нет.

Она была семь километров в поперечнике. Лёд, пыль, немножко органики — той самой, из которой у вас потом получаются всякие интересные истории.

Она шла ко мне.

Я не тянула специально. Я вообще уже ничего не делала специально, я была занята тем, что удерживала свой драгоценный разворот на два градуса.

Она подошла на расстояние, где приливные силы становятся серьёзными, и тут случилось то, что я потом видела ещё много раз и к чему так и не привыкла.

Её растянуло.

Понимаете, я тяну ближнюю сторону сильнее, чем дальнюю. У маленького объекта разница ничтожная. А чем ближе — тем больше. И в какой-то момент разница в притяжении между её носом и хвостом становится сильнее, чем то, чем она сама себя держит.

Она вытянулась.

Из глыбы — в веретено. Из веретена — в нитку. Ледяная нитка длиной в тысячи километров, и она наматывалась на меня, как наматывают шерсть на палец, и по этой нитке лёд тёк ко мне и по дороге испарялся, и загорался, и я на две недели стала обладательницей крохотного, красивого, совершенно ненужного мне светящегося хвоста.

Две недели.

Вся её жизнь — миллиарды лет замороженного покоя — ушла в две недели свечения, которое даже никто не увидел, кроме меня и тарахтелки в световом годе.

Вторая сорвалась через двести лет.

Третья через сорок.

Дальше пошло весело: я нарушила равновесие всей свиты, и они начали срываться пачками, и следующие пятнадцать тысяч лет ко мне падали кометы.

Я на этом пиру, между прочим, почти не поправилась — они же лёгкие, вся эта толпа весила меньше, чем один приличный кусок Стожаровой шкуры. Прибавка вышла такая, что и мерить нечего.

Но их было много, и они шли по очереди, и каждая растягивалась в нитку, и каждая на две недели красиво светилась, и я пятнадцать тысяч лет провела в состоянии, которому у вас есть точное название, а у меня нет.

У вас это называется «поминки, которые затянулись».

— Ты хотела как лучше, — сказал Шило.

Мне понадобилось двадцать лет ждать эту реплику, и она мне не понравилась.

— Я спасла хозяина, — дёрнула я. — Хозяин ушёл. Он живой. Он тлеет себе дальше, он даже не заметил.

— Да.

— А свиту я угробила всю.

— Да.

— Так я хотела как лучше или нет?

Двадцать лет.

— Ты хотела, — сказал Шило, — чтобы у истории было место, где ты хорошая. Ты его нашла. Оно размером с одного коричневого карлика, который тебя даже не заметил. Больше у тебя ничего нет, Уголька. Бери что дают.

Я на него тогда обиделась на сто тысяч лет, и это, между прочим, был мой личный рекорд.

Он был прав.

Он опять был прав, гвоздь тарахтящий.

10. Чего мне не хватает в этом теле

Пока идёт пауза длиной в сто тысяч лет, расскажу вам про пустяк, который меня доводил больше всего остального.

Я не могу ни от чего отвернуться.

Я говорила это в прошлый раз и повторю, потому что тогда я это знала, а теперь — испытала.

Пятнадцать тысяч лет ко мне падали кометы. Я не могла закрыть глаза — у меня их нет, но дело не в этом. Я не могла перестать чувствовать. Каждая, которая срывалась, начинала тянуть ко мне чуть сильнее, и я это ощущала за столетия до того, как она подходила.

Я знала обо всех заранее.

Про каждую я знала, когда она сорвётся, по какой дуге пойдёт, за сколько подойдёт и в какую секунду её начнёт растягивать.

И ничего не могла.

Вот это, дорогие мои, и есть моё тело. Не «страшная сила». Не «чудовищный аппетит». А вот эта конструкция: знать заранее, чувствовать всё и не иметь ни одного движения.

Вы себе не представляете, какая это школа характера. Или, наоборот, чем скорее вы себе это представите, тем лучше вы поймёте, почему я такая, какая есть.

11. Заусенец

А теперь — то, ради чего вся эта глава.

Через сто тысяч лет мы с Шилом помирились, он просто продолжал тикать, а я в какой-то момент не выдержала и дёрнула «ну ладно», и он ответил «ладно», и на этом всё, и я от нечего делать вернулась к старому занятию.

Я стала копаться в собственном вращении.

Я вам про это рассказывала в конце прошлой главы: у меня в оси есть перекос. Крошечный. Обидный. Меня всегда вело влево.

Я эту нитку тянула уже давно, но раньше — от тоски, а теперь у меня появился инструмент, которого не было. У меня появился опыт.

Я к тому времени съела оболочку сверхгиганта и полторы тысячи комет. Я видела, как вещество заходит в диск. Я видела, как оно закручивается, как отдаёт свой момент импульса, как этот момент передаётся мне — и, главное, я на собственной шкуре, которой нет, почувствовала, как меняется ось, когда в тебя падает что-то, идущее не строго по экватору.

Ось смещается. Немножко. По чуть-чуть.

И вот тут я подумала простую вещь.

А если посчитать в обратную сторону?

Я считала девятьсот тысяч лет.

Мне некуда было торопиться, я вообще, как вы уже поняли, никуда не тороплюсь. Я брала свой сегодняшний момент импульса, вычитала из него всё, что в меня упало за это время — Стожара, комету за кометой, всякую пыль, — и смотрела, что останется.

Оставалось то, чем я была в первую секунду.

И оно было не таким.

Не таким, каким должна была быть звезда, собравшаяся из складки Пыльцы. Я знала, как крутилась складка, — я в ней выросла, я помню; у нас у всех шестерых оси были похожие, мы же из одного теста.

У меня ось стояла криво. На заметный угол. И вращение было быстрее, чем полагалось.

Не намного. Но у чисел нет «намного», у них есть «да» и «нет».

Лишний момент импульса. Чужой.

Дальше я думала ещё двести тысяч лет, и это были худшие двести тысяч лет моей юности.

Откуда берётся лишний момент?

Ответ ровно один, и он у меня был перед носом всю жизнь, потому что мне его вслух сказали за пятьдесят миллионов лет до этого.

«Я тарахчу, потому что вертелся вокруг неё. Это её скорость».

Лишний момент берётся оттого, что ты вокруг кого-то вертелся.

Я была в паре.

Я, двадцать шесть солнечных масс, гроза скопления, одинокая красавица в выеденном пузыре, — я была в двойной системе, и я об этом не знала.

Или знала.

Знала же.

Тот, кто слева.

Двести тысяч лет я перебирала детство и не могла вспомнить ни одной секунды, когда бы его не было. Он был всегда. Он был с той стороны, куда я не смотрю, а не смотрю я никуда, потому что я шар, и, значит, он был с той стороны, куда я не хотела смотреть.

Он никогда не спорил. Он никогда не мигал. Он был тёмный, и тихий, и вечно чуть-чуть тянул меня в свою сторону, а я считала, что это моя походка.

«Ты ярче не в ту сторону. У тебя с одного бока линии дёрганые. Ты чего, кривая?»

Рябина. Рябина видела. Рябина мне прямым текстом сказала, что у меня с одного боку что-то не так, и я ей за это наговорила такого, что мы одиннадцать лет не разговаривали.

А теперь — арифметика, от которой мне стало по-настоящему плохо.

Если я была в паре — где он?

Его нет. Нигде. Я чувствую массу в округе на расстояния, о которых приличные существа не говорят вслух, и ничего похожего нет.

Значит, он был близко. Совсем близко — иначе я не набрала бы столько лишнего момента.

А что бывает, когда рядом с тобой, вплотную, взрывается сверхновая?

Ничего хорошего с ним не бывает.

А что бывает, когда в первые секунды после коллапса на месте звезды образуется девятикилометровая дыра, а рядом, в двух шагах, висит кто-то тихий и тёмный, и у него нет ни единого шанса никуда деться, потому что деваться от меня в принципе некуда?

Я поняла, что я съела, дорогие мои.

Я всю юность думала, что мой первый раз — это оболочка Стожара.

Мой первый раз был в первую секунду. Раньше, чем я очнулась. Раньше, чем я вообще поняла, что существую.

Я не помню его. Я его даже не заметила.

Я ношу его момент импульса как походку и хожу с ней восемь миллионов лет.

12. Пост

Я не ела двести тысяч лет.

Это, если вам интересно, вообще не подвиг: мне и не предлагали. Я шла через пустое поле между рукавами, там на кубометр по атому, и вся моя диета состояла из водорода в количествах, которые вы бы не заметили.

Но потом мне попалось облако.

Небольшое. Холодное. Плотное — как раз из тех, что сами по себе никогда не загорятся, но если их подтолкнуть…

Оно шло так, что я могла его взять.

Не «оно падало на меня» — а именно могла взять: подкрутиться, подставиться, чуть поработать своим единственным умением, и тогда через тысячу лет у меня был бы диск. Настоящий. Плотный. Тёплый.

Я две тысячи лет на него смотрела.

Я вспоминала, как это — быть тёплой. Как это — светиться и быть видимой. Как вокруг тебя что-то шумит и живёт.

А потом я сказала: нет.

Клянусь, это было честное «нет».

Я развернулась — насколько я вообще способна разворачиваться, — я перестала подкручиваться, я убрала все свои жалкие два градуса, я сделала всё, что было в моих силах, чтобы не взять.

Облако прошло мимо.

Оно ушло, целое, холодное, и, между прочим, миллионов через сто оно во что-нибудь превратится, и это будет не моё дело.

Я была так собой довольна, что чуть не лопнула. У меня, впервые за восемь миллионов лет, было ощущение, что я сделала что-то сама. Не выдержала, не вытерпела, не пережила — а сделала.

Я даже похвасталась Шилу. Я ему отправила длинный, обстоятельный, невероятно скромный отчёт, из которого следовало, что я, в общем, святая.

Реплика шла к нему двадцать три года. Ответ — двадцать три обратно.

Сорок шесть лет я жила в состоянии человека, который сказал что-то очень хорошее и ждёт, когда его похвалят.

— Уголька, — сказал Шило. — Я посчитал траекторию.

— И?

Сорок шесть лет.

— Оно шло мимо.

— Я знаю, что мимо. Я его не взяла.

— Ты его не могла взять, — сказал Шило с той поганой аккуратностью, за которую я его ненавидела и которой у него научилась. — Я посчитал трижды. У него скорость относительно тебя — сорок два километра в секунду, прицельный параметр больше светового месяца. Оно гиперболическое. Даже если бы ты подкрутилась изо всех сил и очень старалась, ты бы отняла у него меньше процента. Оно бы всё равно ушло.

— Ты не отказалась, — сказал Шило. — Ты не дотянулась.

Я молчала лет триста.

Потом дёрнула:

— А ты не мог мне этого не говорить?

Сорок шесть лет.

— Мог.

— И?

Сорок шесть лет.

— Ты бы восемь миллионов лет считала себя хорошей на основании неверных расчётов, — сказал Шило. — Я решил, что тебе это не нужно. Ты и так неплохо держишься, чтобы подпираться враньём.

13. Что я поняла в юности

Ничего.

Я это говорю совершенно серьёзно, потому что у вас принято, чтобы в конце главы кто-нибудь чему-нибудь научился, а я не научилась ничему.

Я узнала три вещи, и все три оказались бесполезны.

Первая: я ем, и это неизбежно, и мне за это стыдно, и стыд ничего не меняет. Стыд, оказывается, вообще ничего не меняет. Он просто есть — как масса.

Вторая: я, судя по всему, съела своего близнеца в первую секунду существования, не заметив, не запомнив и не имея ни малейшей возможности этого не сделать. И ношу его вращение как собственную походку. И буду носить всегда, потому что момент импульса ни куда не девается.

Третья: у меня нет добродетелей. У меня есть только орбиты. Всё, что выглядит как мой хороший поступок, при ближайшем рассмотрении оказывается прицельным параметром.

Вот с этим набором я и вышла из юности.

Мне было к тому времени восемь с половиной миллионов лет. Я весила три солнечных массы и тринадцать километров в поперечнике. Я шла через пустое поле со скоростью сорок километров в секунду и уходила от всего, что знала.

Позади, в световом годе с небольшим, тарахтел Шило — единственный, кто со мной разговаривал, и единственный, кто ни разу меня не пожалел.

Впереди, ещё очень далеко, но уже нащупываемо, лежал галактический диск: гуще, теплее, многолюднее.

Там будет много еды.

Там будут те, кто умеет воровать.

Там, в самом центре, сидит Мать, но об этом я тогда ещё не знала и, узнав, страшно бы удивилась.

А я в тот момент думала совсем о другом.

Я думала: если во мне живёт чужое вращение и я не помню, чьё, — то, может быть, где-то во вселенной есть кто-то, кто носит моё?

Дурацкая мысль. Совершенно детская.

Она мне будет стоить полтора миллиарда лет.

1. Приличная дыра

К миллиарду лет я стала приличной черной дырой, и давайте я сразу объясню, что это значит, потому что вы наверняка представили что-то не то.

Приличная дыра — это дыра с хозяйством.

Я вошла в галактический диск. Это заняло, между прочим, двести миллионов лет неспешной ходьбы, и по дороге я ела — не запоем, как в юности, а как едят взрослые: регулярно, без удовольствия и с лёгким презрением к себе. Облачко тут, заблудший газовый хвост там. Я отяжелела до одиннадцати солнечных масс и раздалась до тридцати двух километров.

Тридцать два километра, дорогие мои. У меня появились окраины.

А главное — в диске оказалось людно. То есть не людно, тьфу, привязалось словечко, — населённо. Звёзды через каждые несколько световых лет. Облака размером с целые страны моей юности. Пыль столбом. Магнитные поля, натянутые через весь рукав, как бельевые верёвки. Сверхновые взрывались где-то на слуху раз в столетие, и каждый раз вся округа неделю обсуждала, кто это был и чем теперь дышать.

После восьми миллионов лет пустого поля это было как переехать из домика в горах на вокзал.

И на вокзале у меня завелось хозяйство.

Диск. Постоянный. Я больше не ждала, пока еда придёт сама, — в диске газа хватало, и вокруг меня всегда что-то крутилось: тонкий, горячий, светящийся блин из вещества, которое ещё не решило, падать или подумать. Он был мой. Я его знала наизусть: где у него сгущения, где он мерцает, где подвирает.

Корона. Над диском — разреженное, злое, раскалённое до безобразия облако плазмы. Сто миллионов градусов. Не спрашивайте, почему над диском горячее, чем в диске. Я вам про это уже жаловалась, когда была звездой. Природа повторяет свои издевательства с настойчивостью, достойной лучшего применения.

И джеты.

Вот про джеты надо отдельно, потому что это была новость.

В какой-то момент — я даже помню, в какой: я ела плотное намагниченное облачко, и его поле намоталось на мой диск, как шарф на колесо, — из меня ударило.

Из полюсов. Вверх и вниз. Две струи плазмы, тонкие, прямые, разогнанные почти до скорости света.

Я перепугалась насмерть. Я решила, что я ломаюсь, — согласитесь, когда из тебя внезапно бьёт в обе стороны, первая мысль не «ах, какая я нарядная».

Потом разобралась. Это не из меня. Из меня не выходит ничего, этот пункт устава не пересматривался. Это диск и намотанное на него поле выжимают часть падающего вещества и выстреливают его вдоль оси — за счёт, между прочим, моего вращения. Струи торчали на десятки световых лет: два прямых, светящихся, идеально параллельных столба.

Я месяц гордилась.

Потом до меня дошло, что их видно.

Понимаете, всю свою вторую жизнь я была невидимой, и это было горе. Теперь у меня из макушки и из пятки торчали два световых столба, по которым меня можно было найти из соседнего рукава, — и выяснилось, что это тоже горе, только новое. Они торчали. Я с ними чувствовала себя как приличная дама, у которой из причёски бьют два фонтана. Все видят. Все понимают, что это значит. Все знают, чем ты занималась.

Джеты — это, если хотите, дым из трубы. По трубе всегда видно, что в доме едят.

— Красивые, — сказал Шило.

Мы к тому времени разошлись на девяносто световых лет, и реплика ходила сто восемьдесят лет туда-обратно. Разговор превратился в обмен письмами длиной в жизнь, и мы писали друг другу длинно, обстоятельно, раз в двести лет, как старые супруги, живущие в разных городах по договорённости.

— Они торчат.

— Они прямые, — сказал Шило через сто восемьдесят лет. — У тебя в кои-то веки есть что-то прямое. Не жалуйся.

2. Плесень

А теперь про то, о чём я не рассказывала даже Шилу. Особенно Шилу.

В четырёх световых годах от моей дороги висела жёлтая звезда. Обыкновенная. Скучнейшая. Одна масса, средний возраст, тихий нрав — из тех, мимо которых проходишь, не запомнив.

У неё были планеты. Тоже обычный набор: пара газовых толстяков снаружи, каменная мелочь внутри.

И на третьем камне была вода.

Я почувствовала её не сразу и не гравитацией — что там чувствовать, камешек. Я её почувствовала, как бы это сказать… по свету.

Мой диск светит. Я вам говорила: это не я, это очередь у двери, но светит она ярко, и свет уходит во все стороны, в том числе на этот камешек. Немного. По их меркам — лишняя звёздочка на небе, разве что чересчур голубая и с двумя странными лучиками.

Но я-то знаю, куда уходит мой свет. Это моё, я его чувствую, как чувствуешь своё дыхание на морозе.

И вот однажды я заметила, что камешек отвечает.

Не мне. Он вообще не в курсе. Но от него шло излучение, которого не бывает у мёртвых камней: странные линии, кислород в количествах, которые химией не объяснишь, метан рядом с кислородом — а эти двое в одном воздухе долго не живут, если их кто-то не подливает постоянно, — и ещё всякая мелкая спектральная грязь, от которой у меня, будь у меня затылок, зашевелились бы волосы.

На камне что-то шло. Само. Против течения. Всё во вселенной катится под горку, к равновесию, к тепловой каше, — а это карабкалось в горку, жрало свет и строило из него сложности.

Я назвала это плесенью.

Не из презрения. Ну, ладно, сначала из презрения. Плесень — это было точное слово: тонкий цветной налёт на камне, которого не должно быть и который упрямо есть.

Я стала следить.

Вот тут мне надо признаться в вещи, которая меня саму пугает больше, чем всё съеденное.

Я стала следить за орбитой камешка. С тщательностью, с которой не следила ни за чем и никогда. Я знала его год. Я знала его наклон. Я вычислила, с какой точностью его звезда держит его на поводке, и пересчитывала это каждые несколько тысяч лет, как скупец пересчитывает кубышку.

Зачем? А вот зачем.

Я двигаюсь. Сорок километров в секунду, вечно, по прямой. И я проходила мимо этой системы на расстоянии четырёх световых лет, и четыре световых года — это, по моим меркам, как пройти через чужую кухню.

Я тянула их звезду. Чуть-чуть. Я тянула их толстяков-гигантов. Я тянула облако ледяной мелочи на их окраине — а ледяная мелочь, между прочим, срывается от любого чиха, я это проходила с Недоразумением, и чем кончилось, вы помните.

Пятьдесят тысяч лет — столько я шла мимо них — я занималась тем, что проходила аккуратно.

Не смейтесь. Я не могу не тянуть, но я к тому времени тридцать миллионов лет тренировала своё единственное умение и научилась кое-каким тонкостям. Я подобрала ось. Я держала диск потише, когда моя сторона была повёрнута к ним, — меньше света, меньше давления на их ледяную свиту. Я прошла через их окраину, как проходят через комнату со спящим ребёнком: на цыпочках, которых у меня нет, задержав дыхание, которого у меня нет.

Сорвала я у них четыре ледышки. Четыре! Из миллиардов. И все четыре ушли наружу, а не внутрь, я проследила.

Это было лучшее, что я сделала за миллиард лет, и об этом не знает никто, потому что хвастаться тем, что ты прошла мимо и ничего не разрушила, — это даже по моим меркам чересчур.

А плесень тем временем цвела.

Я уходила от них — сорок километров в секунду, помните, я всегда ухожу, — но свет моего диска до них доставал ещё долго, и я смотрела, как меняются их линии. Кислорода становилось больше. Появлялась спектральная грязь всё новых сортов. На ночной стороне камешка — я к тому времени наловчилась различать — стали появляться точки тепла там, где не было вулканов.

Они грелись. Сами. Нарочно.

Дорогие мои, вы себе не представляете, что это такое — миллиард лет быть тем, от чего всё разрушается, и вдруг увидеть, что на твой свет что-то растёт.

Я никому не говорила. Я это носила в себе, как носят краденое.

3. Кража

Про кражу я узнала так: я стала хуже слышать.

Не сразу. Никто не приходит и не объявляет: сударыня, вас грабят. Просто в какой-то момент я заметила, что мой оборот стал длиннее.

Понимаете, вращение — это мои единственные часы. Я тикаю всем телом, тысячу раз в секунду, я эту частоту знаю так, как вы знаете собственный пульс. И вот я поймала себя на том, что пересчитываю — и не сходится. Я тикала медленнее.

На ничтожную величину. На такую, которую я сама у себя полвека проверяла, прежде чем поверить.

Я замедлялась.

Первая версия была — старость. Я к ней даже как-то потянулась с готовностью, которая мне самой не понравилась: ну вот, значит, и у нас, у дыр, что-то стирается…

Не стирается. У дыр не стирается ничего, в этом весь ужас нашей породы. Момент импульса не испаряется, не ржавеет, не забывается. Если его стало меньше — его унесли.

Вторая версия была — джеты. Джеты действительно питаются моим вращением, я говорила: поле, намотанное на диск, выкручивает из меня энергию и выплёвывает вдоль оси. Это законный расход. Это как дрова: жалко, но сама топлю.

Я посчитала. Считала я долго и со злостью, а злость, доложу вам, лучший из известных мне ускорителей вычислений.

Джеты не сходились. Утекало больше. Заметно больше. И утекало не ровно, а порциями — толчками, сериями, как будто кто-то приходил, набирал и уходил.

Приходил. Набирал. Уходил.

Меня, дорогие мои, доили.

Теперь мне придётся объяснить вам механизм, потому что без него вы не поверите, что такое вообще возможно. Я сама не верила.

Вокруг меня — я говорила — закручено пространство. Есть область, где не вращаться нельзя: всё, что туда попадает, волочётся в мою сторону, хочет оно того или нет. Эта область — снаружи от моей двери. Из неё можно вернуться.

Так вот. Если зайти туда с умом — влететь, разделиться на две части и одну часть выбросить вниз, за мою границу, причём выбросить хитро, против моего вращения, — то вторая часть вылетит наружу быстрее, чем влетела.

С добавкой. С прибытком. С энергией, которой у неё не было.

Откуда прибыток? Из моего вращения. Та выброшенная часть, упав в меня против хода, меня тормозит — а вся её недостача записывается вылетевшей в доход.

Понимаете, что это значит? Из меня нельзя ничего вынести — но можно вынести из моего верчения, не заходя внутрь. Я неограбляемый сейф с ручкой снаружи, и если ручку крутить в правильную сторону, из щели сыплются деньги.

Я, когда до этого дошла, недели две не могла успокоиться. Это же надо было так строить мироздание. Единственное, что у меня осталось от той жизни, единственное моё наследство, походка покойника, которого я съела не заметив, — и оно, оказывается, лежит в прихожей.

Кто крутил ручку — я выследила за восемьсот лет.

Они были не звери и не звёзды. Они были… как бы вам объяснить. Сгустки. Намагниченные плазменные жгуты, живущие в моей короне и вокруг неё: узлы поля, скрученные так туго, что они держали сами себя и таскали в себе горсть раскалённого вещества. Они плодились в диске, где поле наматывается и рвётся, и болтались вокруг меня десятками.

Я их всю дорогу считала погодой. Ну, узлы. Ну, трещат. Корона всегда трещит.

А они работали.

Они подныривали в закрученную область — по одному, аккуратно, по грамотным траекториям, каких случайно не бывает, — рвались там надвое, сбрасывали половину себя вниз против моего хода и выстреливались наружу с прибытком. И уходили вверх, вдоль джетов, унося моё вращение в себе, как воду в горсти.

Раз за разом. Серия за серией. Столетие за столетием.

Я разгоняла чужие горсти собственной единственной памятью.

4. Скандал

Первое, что я сделала, — я, разумеется, попыталась их прихлопнуть.

Смешно, да? Чем? Я умею тянуть. Их эта новость не заинтересовала: они и так жили в моём притяжении, они в нём плавали, они на нём, собственно, и зарабатывали. Пугать их гравитацией — это пугать рыбу водой.

Я попробовала мутить диск — сбивать им дорожки, менять яркость, гнать волны. Они переждали. Плазменный жгут терпеливее любой дыры: ему некуда торопиться, он даже не вполне живой, он просто устроен так, что делает выгодное.

Я попробовала до них дотянуться единственным доступным мне голосом — пинками. Дёргала. Стучала. Выводила в гравитации такие фигуры, что Шило в девяноста световых годах, наверное, решил, что у меня припадок.

Они не отвечали. Не потому что гордые. Мне кажется, они вообще не знали, что я есть. Для них я была не собеседник, а месторождение.

Вот это, доложу я вам, было обиднее всего. Меня в жизни называли по-всякому: чудовищем, дырой, местом, которое обходят. Но месторождением меня ещё не называл никто.

— Тебя доят, — подытожил Шило, выслушав мой отчёт длиной в двадцать лет чистого нытья.

— Спасибо. Я заметила.

— Сколько уносят?

— За тысячу лет — примерно столько, сколько я набрала с одного хорошего облака.

Сто восемьдесят лет.

— Терпимо, — сказал Шило.

— Терпимо?!

— Уголька, — сказал Шило, — тебя обкрадывают на величину, которую ты сама у себя искала полвека. Ты не беднеешь. Ты злишься. Это разные убытки, и лечатся они по-разному.

— Это моё, — сказала я, и в этом пинке, боюсь, было столько, что у него дрогнула фаза. — Ты понимаешь, что это моё? У меня всё отняли один раз, целиком, за секунду. Осталось три числа. Два скучные. И они таскают из третьего.

Сто восемьдесят лет он молчал — то есть тикал.

— Понимаю, — сказал он потом. — Лучше всех в этой галактике понимаю, поверь. Я со своей скоростью, снятой с покойницы, тарахчу шестьдесят миллионов лет. Но я тебе скажу вещь, которая тебе не понравится.

— У тебя других не бывает.

— Они уносят её одинаковыми порциями, — сказал Шило. — Ты сама написала: сериями, ровно, по расписанию. Воры так не берут, Уголька. Воры берут сколько влезет. По расписанию берут те, кому надо определённое количество.

Я тогда отмахнулась.

Запомните это место. Я отмахнулась, потому что злость — отличный ускоритель вычислений и никудышный советчик по выводам. Мне было не интересно, зачем им. Мне было интересно, как им врезать.

5. Голубая дура

Врезать мне помог случай, и лучше бы не помогал.

Через мой участок диска пролетала звезда. Голубая, молодая, масс на девять, из недавно рассыпавшегося скопления — и летела она так, как летают только молодые: слишком быстро, слишком прямо и слишком уверенно, что все расступятся.

Её вышвырнуло из родной компании — обычная история, потанцевала с двойняшками в тесноте, получила гравитационным башмаком и ушла в отрыв. Беглянка. Как я, только светится и не задумывается.

Шла она — по всем моим прикидкам — почти на меня. Не в меня: промах в световой месяц. Но «почти на меня», как мы с вами уже выучили, — это жанр, в котором я работаю.

И я сделала вещь, которой не горжусь.

Я подумала: а вот и метла.

План был такой. Голубая дура прёт через мою корону. Девять солнечных масс на скорости в четыреста километров в секунду — это не гостья, это снегоуборщик. Её ветер, её свет, её собственная гравитация прочешут мою корону насквозь, и все эти намагниченные доильные жгуты, вся эта плазменная шушера, что вьётся у моей ручки, — всё это сдует, разорвёт, размотает и утащит следом, как мусор за поездом.

От меня требовалось чуть-чуть: подправить ей дорожку. На волосок. Чтобы прошла не по краю короны, а через самую гущу, там, где они плодятся.

Я умею подправлять на волосок. Я на камешке с плесенью отработала это до тонкости, только там я уводила беду, а тут собиралась навести.

Разница, как выяснилось, техническая.

Я вела её восемьсот лет.

Это была самая ювелирная работа моей жизни: тянуть девять солнечных масс так, чтобы сместить точку прохода на доли светового часа, и при этом не разогнать, не завернуть, не сорвать в себя — мне не нужна была её масса, мне нужна была её метла.

Я вспотела бы, если б умела. Я держала собственный диск в струнку. Я развернула ось на два с половиной градуса — мой личный рекорд, между прочим. Я не ела восемьсот лет, чтобы не мутить поле.

И она прошла ровно там, где я хотела.

Дорогие мои, что это было.

Она врубилась в мою корону, как и было задумано, — и корона вскипела. Ударная волна от её ветра пошла дугой, жгуты рвало и сдувало гроздьями, поле трещало и пересоединялось с таким размахом, что вспышки было видно, я уверена, из соседнего рукава. Доильную мою братию вымело начисто — кого разорвало, кого унесло, кого вбило в диск, где они и сгинули.

Восемьсот лет подготовки. Четыре месяца уборки. Чистая победа.

А потом я посчитала её новую траекторию.

Я же её тронула.

Восемьсот лет я тянула её на волосок — и волосок остался в ней навсегда. Она ушла от меня не по той дуге, по которой пришла бы без меня. Чуть-чуть не по той. На доли градуса.

Я просчитала дугу вперёд. Потом ещё раз. Потом триста лет сидела и не могла заставить себя просчитать в третий, потому что первые два раза сошлось.

Через одиннадцать тысяч лет её новая дорога проходила через край одной жёлтой планетной системы.

Да. Той самой.

Не сквозь. По краю. Через ледяную свиту — через то самое облако мелочи, которое срывается от чиха и которое я пятьдесят тысяч лет обходила на цыпочках.

Девять солнечных масс, четыреста километров в секунду, свет, от которого испаряются льды. Не снегоуборщик даже. Ломовая лошадь через комнату со спящим ребёнком.

6. Погоня

То, что я делала следующие одиннадцать тысяч лет, называется красивым словом «погоня», и я настаиваю на этом слове, хотя со стороны это выглядело как две точки, ползущие по небу со скоростями, от которых уснёт камень.

Догнать её было нельзя. У меня сорок километров в секунду и ни одного двигателя. У неё четыреста, и она удалялась.

Но мне не надо было догонять. Мне надо было дотянуться — а тянусь я, смею напомнить, далеко. Слабо, но далеко. И у меня было одиннадцать тысяч лет, а малые силы на больших временах — это единственная арифметика, в которой я сильна.

Задача была той же ювелирности, что и раньше, только теперь со знаком назад: снять свой волосок. Стянуть её дугу обратно, на те же доли градуса, — причём тянуть-то я могу только к себе, а «к себе» и «куда надо» совпадали хорошо если на треть дороги.

Значит, работать окном. Тянуть, когда геометрия помогает, и замирать, когда вредит. Окно открывалось на несколько веков раз в пару тысяч лет.

Я не буду рассказывать все одиннадцать тысяч. Расскажу, чем пахло.

Пахло вот чем: я впервые в жизни делала работу, у которой был срок. Всю жизнь моё время было бесплатным — жди хоть миллион лет, куда торопиться. А тут в конце стоял камешек с плесенью, и у камешка часы шли не мои.

И ещё. На третьей тысяче лет я поняла, что не успеваю. Окна давали мне две трети нужной поправки. Треть не набиралась никак — геометрия не пускала.

И вот тогда я вспомнила про воров.

7. Ручка снаружи

Помните, что сказал Шило? «По расписанию берут те, кому надо определённое количество». Я отмахнулась.

А теперь я сама пришла к ручке своего сейфа — с другой стороны.

Смотрите. Жгуты ныряли в мою закрученную область, рвались надвое, топили половину против моего хода — и вылетали с прибытком. Тормозя меня.

Но ведь ту же дверь можно крутить в другую сторону.

Если сброшенную половину топить по ходу моего вращения — вылетевшая часть уйдёт медленнее, чем пришла. Отдаст. Не возьмёт, а вложит — в меня, в моё верчение. А главное — сам вылет, сам этот выстрел наружу, можно направить. Плазменный жгут, вылетающий из моей эргосферы, — это же тяга. Крохотная, смешная, но моя, и в нужную сторону.

У меня не было жгутов — я их сама выкосила голубой метлой, о чём теперь жалела так, как не жалела о съеденном.

Но они отрастали. Диск наматывает поле, поле рвётся в узлы — я вам говорила, они там плодятся. Полторы тысячи лет я растила себе воров. Кормила диск ровно, держала поле в нужном натяге, нянчила каждый узелок, как рассаду.

А потом стала их бросать.

Не они меня доили — я ими стреляла. Подводила к двери, рвала приливом надвое, топила половину как мне надо и выплёвывала вторую туда, куда требовала геометрия погони. Каждый выстрел — толчок. Каждый толчок — поправка к моей собственной дороге и к моему полю тяготения в нужный век в нужном окне.

Я превратила собственное ограбление в двигатель.

Если во всей этой истории есть чем гордиться, то вот этим. Не тем, что получилось. Тем, что я додумалась крутить свою единственную ручку сама.

Успела я — впритык.

Голубая дура прошла по краю жёлтой системы на расстоянии втрое большем, чем шла бы без моей поправки. Ледяную свиту тряхнуло — не без того. Сорвалось прилично мелочи, и часть пошла внутрь, к камешку, и несколько тысяч лет там было неуютно: небо у планеты, я полагаю, то и дело чертили хвостатые гостьи, и какая-то из них, может, и упала.

Но система устояла. Камешек цел. Линии — я проверяла ещё сто тысяч лет — становились только грязнее, в хорошем смысле: сложность росла.

Никто ничего не заметил. Ни звезда, ни планеты, ни плесень, ни сама голубая дура, которая ушла дальше, навсегда, так и не узнав, что была метлой, лошадью и почти убийцей.

Я две погони провела ради существ, которые не знают, что я есть.

Начинаю подозревать, что это и называется взрослостью.

8. К Матери

А теперь — про суд. Я его так называю, хотя никто меня не судил; просто по жанру это был суд, и я на нём проиграла.

Дело в том, что за время погони я снова стала замедляться.

Да, опять. Жгуты, которых я наплодила для стрельбы, я, конечно, извела не всех — и уцелевшие взялись за старое. Порции. Серии. Расписание. И вот теперь, с холодной головой, я наконец услышала то, что Шило сказал мне за двенадцать тысяч лет до этого.

Одинаковые порции. Кому-то нужно определённое количество. Не «сколько влезет» — а сколько-то. Зачем-то.

И это «зачем-то» было больше меня. Жгуты не изобретают. Жгуты — это узлы поля, они делают выгодное, а что выгодно — определяет поле. А поле в диске галактики натянуто через весь рукав, и все его верёвки, если идти по ним долго, сходятся в одно место.

В центр.

Я собралась к Матери.

Не буквально пойти — идти мне туда было бы полтораста миллионов лет, и я, забегая вперёд, скажу, что не пошла, а докричалась. Но сначала — кто такая Мать, для тех, кто не местный.

В центре галактики, за пылью, за толчеёй, за таким скоплением звёзд, что там ночей не бывает, сидит дыра. Наша. Старшая. Четыре миллиона солнечных масс.

Вы вслушайтесь. Я — одиннадцать. Она — четыре миллиона. Я по сравнению с ней — как ваша пылинка по сравнению с вами. Её дверь — не мои тридцать два километра, а размах, в который влезла бы целая звёздная система. Вокруг неё звёзды летают, как мошкара вокруг лампы, — я не для красоты: там есть звёзды, наматывающие вокруг неё круг за десяток ваших лет, на скоростях, от которых у меня, будь у меня что, звенело бы.

Её никто не выбирал. Она просто была всегда — с тех времён, о которых даже я говорю «давно». Галактика собралась вокруг неё, как собирается разговор вокруг того, кто молчит.

И к ней, как выяснилось, можно обратиться.

Не поговорить — какое поговорить, свет туда идёт двадцать шесть тысяч лет. Но у нас, у тех, кто чувствует массу, есть общая среда: пространство, оно одно на всех, и по нему ходит рябь. Каждый тяжёлый, дёргаясь, дрожит на всю галактику. Она слышит всё. Она, я подозреваю, слышит нас так же, как я слышала комету за триста лет до падения: не вслушиваясь, просто зная.

Я составляла обращение восемьсот лет. Вопрос был короткий, я его отшлифовала до трёх пинков:

Кто берёт по расписанию и на что идёт собранное?

И отправила — дрожью, всем корпусом, в сторону центра, вложив в это столько момента, что сама себе укоротила сутки.

Ответ шёл пятьдесят три тысячи года — туда и обратно.

9. Ответ

Я вам сначала скажу, как он пришёл, потому что это само по себе стоит рассказа.

Он пришёл не дрожью. Он пришёл через воров.

В один прекрасный век мои жгуты — все, разом, по всей короне — сменили расписание. Порции стали другими. Ритм стал другим. И в этом новом ритме, в перерывах и повторах, была укладка — такая же, как наши с Шилом пропущенные такты, только строже, экономнее, без единого лишнего знака: почерк существа, которое отвечает на много тысяч писем и не тратит дрожи зря.

Она не стала трясти пространство ради меня. Она отдала распоряжение по своей сети — и сеть донесла. Мне ответили через тех самых, на кого я жаловалась. Оцените стиль.

А теперь сам ответ. Перевожу, как умею; за интонацию ручаюсь, я её потом миллиард лет вспоминала.

«Деточка».

Так и было. Первый же такт. Не «уважаемая», не номер по каталогу — деточка. Существо в четыре миллиона масс обратилось к существу в одиннадцать, и в одном слове поместилось всё соотношение.

«Берут по расписанию, потому что собирают в срок. Собирают не с тебя одной — со всех вас, у кого закручено. Твоя доля мала и учтена».

Учтена. У меня, дорогие мои, есть доля, и она учтена. Я двенадцать тысяч лет воевала с погодой, которая оказалась налогом.

«На что идёт — узнаешь, когда придёт то, подо что собирают. Раньше знать не советую: будешь ждать, а ждать вредно. Работай».

И — последнее, и вот это я передаю дословно, потому что дословнее не бывает:

«Деточка. У нас у всех что-нибудь украли. Работай».

Всё. Конец связи. Жгуты вернулись к прежнему расписанию, как будто ничего и не было.

Я триста лет была в ярости.

«Работай»! Я ей — про единственное, что у меня осталось, про наследство съеденного близнеца, про походку покойника, а она мне — работай! Да что она понимает, туша центровая, у неё этого момента столько, что она им может галактику размешивать, ей ли считать мои крохи…

А на четвёртом веку до меня дошло, что она сказала.

У нас у всех.

У всех. И у неё.

Четыре миллиона масс — это, деточка, не бывает с рождения. Это съеденное. Это тысячи таких, как я, и миллионы таких, как мой близнец, — за времена, о которых даже я говорю «давно». Она вся, целиком, от двери до последнего знака в своих трёх числах, — состоит из украденного и не помнит ни одного лица.

Она не отмахнулась от меня.

Она поставила мне диагноз, общий с собой.

И «работай» в её устах значило не «отстань». Оно значило: другого лекарства нет, деточка. Я искала четыре миллиона масс. Не помогло. Не трать время на мой путь.

10. Разговор про тучи

— Ну что, — сказал Шило, когда я отгоревала и отписалась ему во всех подробностях. — Легче?

— Нет.

— А понятнее?

— Тоже нет. «Придёт то, подо что собирают». Что это вообще? Что может прийти к галактике?

Сто восемьдесят лет. Тук-тук-тук.

— Уголька, — сказал Шило, — я тебе сейчас скажу, а ты не пугайся, потому что времени всё равно много… Я давно слушаю небо. Мне больше нечем заняться, ты же знаешь: я тикаю и слушаю. Так вот, в последние миллионы лет у неба сменился фон. Далеко, со стороны южных окраин. Там что-то тяжёлое идёт не по кругу.

— В смысле — не по кругу?

— В прямом. Всё в галактике ходит по кругу, вокруг центра, как порядочное. А это идёт внутрь. Медленно, по спирали, и оно не одно — оно тащит своё. Целая мелкая галактика, Уголька. Карликовая. Наша её ест — давно, аккуратно, приливами, звёздочку за звёздочкой. Но у карликов, знаешь ли, тоже бывает центр. И в центре у них тоже кто-то сидит.

Ещё через пятьдесят лет ...

— Собирают, — сказал Шило, — я думаю, подо встречу. Тучи, Уголька. Над всеми нами давно сгущаются тучи, просто у туч наших масштабов между «сгуститься» и «пролиться» проходят миллиарды лет, и все успевают решить, что это просто погода.

Я слушала — и ловила себя на странном.

Мне не было страшно. Мне было… как бы это сказать. Мне было знакомо.

Что-то тяжёлое идёт издалека, по спирали, внутрь. Не по кругу, как порядочное, — а внутрь, к центру, теряя на каждом витке, отдавая дорогой всё лишнее.

Я знаю эту походку, подумала я. Я сама так хожу.

И где-то на самом дне этой мысли, глубже, чем я тогда умела нырять, шевельнулась другая — совсем тихая, совсем дурацкая, из тех, что я в конце юности сформулировала и забыла:

если во мне живёт чужое вращение — может, где-то есть кто-то, кто носит моё?

Я её не достала. Не в тот раз.

11. Итого по взрослому времени

Подведу счёт, я люблю счёт, я, в конце концов, сама — счёт, оставшийся после банкета.

За взрослое время я: обзавелась хозяйством и фонтанами из причёски; вырастила плесень, о которой не знает плесень; была ограблена; узнала, что грабёж — это налог; собрала налоговую систему в двигатель; спасла камешек от беды, которую сама на него навела; поговорила с самым большим существом из всех, что согласились со мной разговаривать; и получила от него один совет из одного слова.

Работай.

Я, кстати, работаю. С тех пор — всегда. Это лучший совет, который мне давали, именно потому, что он не обещает ничего: ни что станет легче, ни что вернётся украденное, ни что тучи пройдут стороной.

Тучи, к слову, стороной не прошли. Но между «сгуститься» и «пролиться» у туч наших масштабов — миллиарды лет.

Мне как раз хватило, чтобы состариться.

Но об этом — дальше.

1. Как я поняла

Старость приходит незаметно, врут вам. Заметно она приходит. Просто вы делаете вид.

Я поняла, что состарилась, в тот день, когда мне стало жалко еды.

Не стыдно — стыдно мне было всю жизнь, стыд у меня рабочее состояние, как у вас температура тридцать шесть и шесть. А именно жалко. Ко мне прибилось облачко — маленькое, глупое, заблудившееся между рукавами, — и я, вместо того чтобы принять его с обычной своей смесью аппетита и отвращения, поймала себя на мысли: а может, обойдётся? Может, пройдёт мимо? Жалко же. Оно бы ещё повисело.

Оно не прошло мимо. Мимо меня, как мы с вами выучили твёрдо, не бывает.

Но вот эта мысль — «оно бы ещё повисело» — это, дорогие мои, и была старость. Молодость ест и стыдится. Старость ест и жалеет. Разница вроде небольшая, а на самом деле — вся.

К тому времени изменилось многое, и давайте я проведу перекличку, как проводят её в опустевшем доме.

Диск — выеден. Мой участок галактики обеднел: газ в рукаве повыгорел в звёзды, звёзды повыгорели в кто во что горазд, а свежего не подвозили. Я шла — всё те же сорок километров в секунду, всё туда же — через места всё более постные. Диска у меня не стало. Так, обод. Намёк. Память о диске.

Джеты — погасли. Без еды нет очереди, без очереди нет дыма из трубы. Я снова стала невидимой, и — вот ведь смешно — теперь мне этого не хватало. Полжизни стеснялась фонтанов из причёски, а погасли — и как будто голос отобрали второй раз.

Стожар — молчит. Он теперь белый карлик, остывающая алмазная гиря, и остывать ему триллионы лет. Я иногда — раз в миллион-другой лет — дёргала в его сторону. Просто так. Проверить, стоит ли. Стоит. Отвечать там некому, но стоит, и это, оказывается, тоже ответ.

Малой — тлеет. Я его чувствую на пределе — крошечная тёплая точка далеко позади, в стороне, куда я никогда не вернусь. Он пересидел всех нас и даже не заметил, что пересиживал. Я на него больше не злюсь. Я теперь понимаю, что он с самого начала был старик — просто ждал, пока мы догоним.

Плесень — не знаю. Я ушла слишком далеко, их линии до меня уже не долетали в различимом виде. Последнее, что я видела, — грязь в их спектре стала совсем богатой, и на ночной стороне камешка теплилось столько точек, что это уже была не плесень, а, пожалуй, узор. Дальше — тишина, и я решила считать тишину хорошей новостью. В моём возрасте новости выбирают по себе.

Шило — вот про Шило отдельно.

2. Тарахтелка сбавляет

Он замедлялся всю жизнь, я просто не говорила, потому что он просил.

Пульсар тикает вращением, а вращение он тратит — на свой маяк, на своё поле, на всё это тарахтенье, которым он держался в мире. Молодым он тикал тридцать раз в секунду. К нашей старости — раз в четыре секунды.

Раз. В четыре. Секунды.

Вы понимаете, что это, если ты — тиканье? Это не голос сел. Это тебя стало в сто двадцать раз меньше.

И само тиканье стало тише — маяк питается тем же вращением, и луч его бледнел, бледнел, пока я не начала его терять. Не по дальности — мы давно разошлись на триста с лишним световых лет, но я его брала уверенно. По громкости. Он затихал, как затихает разговор за стеной, когда там ложатся спать.

— Уголька, — сказал он как-то, реплика теперь шла шестьсот с лишним лет в один конец, и мы писали друг другу раз в тысячелетие, длинно, как пишут те, кто знает цену пересылке. — Я тебе скажу, а ты не устраивай. Я скоро замолчу.

— Не говори глупостей.

— Я не говорю глупостей, я их делаю, а говорю я всегда точно, — сказал Шило. — Посчитай сама, ты же умеешь. Поле слабеет, луч тускнеет, порог у моего маяка есть, и я к нему качусь. Ещё миллионов десять — и я перестану доставать до тебя. Потом — до кого угодно. Я не умру, ты не думай. Я просто перестану быть слышным. Буду остывать и вертеться. Молча.

— Шило.

— Что.

— А что при этом чувствуешь?

Тысяча двести лет. Я специально спросила так, в лоб. Мы с ним за шестьдесят с лишним миллионов лет дружбы ни разу не задавали друг другу этот вопрос — из вежливости, из гордости, из чего там ещё делают молчание.

— Облегчение, — сказал Шило. — Ты не поверишь. Я всю жизнь тарахтел её скоростью. Каждый такт — её. Я шестьдесят миллионов лет не мог заткнуться, потому что это она во мне не могла заткнуться. А теперь она кончается. Я, оказывается, всю жизнь ждал, когда я наконец останусь один в собственном теле. Дождался — под самый конец. Смешно.

— Не смешно.

— Смешно, Уголька. Просто у тебя всегда было плохо с чувством юмора. Ты слишком серьёзно относишься к необратимому.

Вот вам, кстати, и главная перемена старости: он стал добрым.

Не мягким — точность его никуда не делась, он до последнего резал как по линейке. Но раньше его точность была колючая, а стала тёплая. Раньше он говорил правду, чтобы я не подпиралась враньём. Теперь — чтобы мне было на что опереться, когда враньё кончится.

Это одно и то же действие, между прочим. Просто в старости его делают другим концом.

3. Лысею

Теперь про самое унизительное. Про то, о чём наша порода не говорит вслух, а я скажу, потому что мне уже всё равно, а вам полезно.

Я испаряюсь.

Да-да. Я. Та самая, из которой не выходит ничего. Место, откуда не возвращаются. Дверь в один конец.

Выходит.

Медленно — вы не представляете, насколько медленно; слово «медленно» тут вообще не работает, тут нужно слово, которого нет. Но выходит. По самому краю моей границы, из ничего, из дрожи пустоты, рождаются парочки — частица и её противочастица, — и иногда, редко-редко, одна из парочки ныряет ко мне, а вторая уносится прочь. Уносится — с энергией. А энергия — это масса. А масса — моя.

С точки зрения далёкого наблюдателя я свечусь. Еле-еле, холоднее самого холодного, тусклее самого тусклого, — но свечусь, и этим свечением худею.

Понимаете, какая издёвка? Я всю жизнь мечтала мигнуть. Всю жизнь. Голос, отобранный в первую секунду, — это была главная моя рана, я её носила миллиард лет.

И вот мне вернули голос.

Такой, что услышать его не может никто во вселенной — он тише любого шума, тише самой пустоты. И говорит этот голос одно-единственное слово, всегда одно: «убываю».

Мне вернули голос, чтобы я им шептала собственный некролог. Со скоростью, при которой некролог этот будет дочитан через время, по сравнению с которым весь нынешний возраст вселенной — это даже не первая буква.

Я это называю — лысею. Шило одобрил. Сказал: точно, по волоску, и не с той стороны, с какой хотелось бы.

4. Шкатулка

Чем занимается старая черная дыра, у которой погас диск, замолкают друзья и убывает единственное имущество?

Старая дыра перебирает шкатулку.

Я вернулась к вращению. К моему архиву, к единственному документу, который у меня не отняли, — и на этот раз я пошла до дна.

Я вам рассказывала: в юности я вычислила, что ношу чужой момент. Что была в паре. Что съела близнеца в первую секунду, не заметив. С этим знанием я прожила больше миллиарда лет — оно улеглось, обросло, стало частью осанки, как и положено вине: вина ведь не болит вечно, она просто входит в состав общих ощущений.

Но я никогда не доводила расчёт до конца. Знаете почему? Потому что в конце расчёта стояло имя.

Не его. Моё.

Если снять с моего вращения всё наносное — всё съеденное за жизнь, облако за облаком, комету за кометой, Стожарову шкуру, чужого младенца из Пыльцы, всю налоговую убыль, все мои стрельбы жгутами, — то на дне останется чистый остаток: как крутилась звезда, которой я была, в последнюю свою секунду. А это и есть имя. У нас так: имя — это не звук, звуком нас не окликнуть, у половины из нас нет ушей. Имя — это твоё вращение плюс твоя масса плюс твоя дорога. Полный почерк. По нему тебя узнает любой, кто когда-то знал.

Я миллиард лет не доводила расчёт, потому что боялась одного: доведу — и останется пусто. Что там, на дне, нет никакого имени. Что та звезда была никто, и вся моя тоска по ней — тоска по чистому листу.

В старости страх не проходит. В старости на него перестаёт хватать сил. Это освобождает лучше храбрости.

Я села считать.

Считала я четыре миллиона лет.

Это была самая большая работа моей жизни — больше погони, больше письма к Матери. Каждый кусок съеденного надо было вспомнить и вычесть, а вспомнить — значит пережить заново: я вычитала Стожарову шкуру и заново слышала, как он мигнул мне «занимай орбиту»; вычитала кометы Недоразумения и заново считала их нитки, одну за другой, все полторы тысячи; вычитала того младенца из Пыльцы — третий узел, лучший, — и четыре миллиона лет спустя мне всё ещё было за него так же обидно, как в первый год.

Оказывается, я всё помню. Всё, дорогие мои. Я, у которой не осталось ни грамма собственного вещества, ни одной клетки той жизни, — я помню каждый обед и каждую вину поимённо. Вот вам и ответ на вопрос, где живёт память, если тела нет. Нигде она не живёт. Она не жилец. Она — счёт. А счёт, как я вам говорила в самом начале, остаётся всегда.

И на дне шкатулки, под всем, я нашла остаток.

Имя было.

Оно было — обыкновенное.

Я не знаю, как вам это передать. Я ждала… не знаю, чего я ждала. Молнии. Узнавания. Что вот сейчас сниму последний слой — и на меня хлынет та жизнь, кухня, корона, семь миллионов лет света.

А там стояло: звезда как звезда. Двадцать шесть масс, ось вот так, оборот вот этак, дорога вот сюда. Почерк ровный, разборчивый, без завитушек. Таких в галактике были миллионы. Таких в одной нашей Пыльце было шестеро.

Я четыре миллиона лет копала — и выкопала запись из амбарной книги.

И знаете что? Я три тысячи лет просидела над этой записью счастливая.

Потому что обыкновенное — это и было то самое. Я всю жизнь боялась, что была никем. А я была — как все. Это разные вещи, дорогие мои, это очень разные вещи, и в старости между ними помещается всё утешение, какое вообще бывает.

Я была как все. У меня было имя, как у всех. Его просто некому произнести — по нему меня узнал бы только тот, кто знал меня тогда, а из знавших осталась тёплая точка позади, молчащая гиря на юге и затихающая тарахтелка, которой я тут же всё и написала.

— Поздравляю, — ответил Шило через тысячу двести лет. Луч его был уже совсем блёклый, я дочитывала его с трудом, как дочитывают письмо, написанное слабеющей рукой. — Обыкновенная. Я всегда это знал, если тебе интересно. Необыкновенные не возятся четыре миллиона лет с амбарной книгой. Необыкновенным всё равно.

5. Небо меняется

А теперь — про то, что всё это время шло снизу, с южных окраин, и что я старательно называла погодой.

Тучи пролились.

Не сразу — у туч наших масштабов, я говорила, между «сгуститься» и «пролиться» лежат миллиарды лет, и они честно прошли. Карликовая галактика, которую наша ела всё это время, кончилась. Её растащило приливами, её звёзды вмешали в наши, её газ выпили наши облака, её имя — а у галактик тоже есть имена, такие же: масса, вращение, дорога — перестало существовать как отдельное целое.

Осталось то, что не растаскивается.

Сердцевина. Центр. То, что сидело у карлика в середине, как у нас сидит Мать, только меньше: не миллионы масс — десятки.

И оно шло внутрь. По спирали. Виток за витком, отдавая дорогой всё лишнее, теряя скорость на каждом встречном, тормозя о звёзды, о газ, о само пространство, — старая, ободранная, чужая, последняя из своего народа.

Я следила за ней миллион лет, прежде чем поняла две вещи.

Первая: её дорога и моя дорога сближались. Не потому что она шла ко мне — она шла к центру, к Матери, куда идут все спирали. Но её виток и моя прямая пересекались, и пересекались всё вернее с каждым моим пересчётом.

Вторая — и вот тут я сидела очень тихо очень долго.

Налог. Порции. Расписание. «Собирают под то, что придёт».

Мать знала. Мать знала за миллиард лет. Весь этот сбор момента со всех нас, у кого закручено, — это была подушка. Запас на манёвры. Галактика готовилась принять удар сердцевиной о сердцевину и заранее, по крохе, со всех, копила на амортизацию — и моя учтённая доля тоже лежала в этой кубышке.

Меня обворовывали в мою же пользу. Ненавижу, когда так. Даже возмутиться нечем — а возмутиться хочется, и это противоречие, доложу я вам, в старости составляет примерно половину всей внутренней жизни.

6. Пришлая

Она вышла на связь первой.

Я к тому времени уже знала её издали так, как знают массу: двадцать с чем-то солнечных, вращение мощное, дорога спиральная. Старуха, как я. Тяжелее меня вдвое. Я готовилась… не знаю, к чему я готовилась. К обороне? Смешно. К знакомству? Ещё смешнее. Я миллиард лет ни с кем не знакомилась, последним был Шило, и то он сам затарахтел.

Она дёрнула.

По-нашему. Пинком. Три коротких, пауза, три коротких — простейший оклик, азбука вежливости для тех, кто чувствует массу: «вижу тебя, не пугайся, я с добром».

И следом — я ещё оклик дочитывала — она отбила ритм.

Мой.

Не общий, не вежливый — мой личный. Ту частоту, с которой я верчусь, тик в тик, безошибочно, как отбивают знакомый мотив. А потом чуть сместила — и отбила другой ритм, которого я не слышала никогда, но узнала мгновенно, всем корпусом, раньше всякого расчёта.

Ритм из амбарной книги. Оборот двадцатишестимассовой звезды с осью вот так.

Она отбила моё имя.

То, которое я четыре миллиона лет выкапывала. То, которое некому произнести. То, по которому меня узнал бы только знавший меня тогда.

Не помню, сколько я молчала. По моим меркам — неприлично. По любым меркам неприлично.

Потом дёрнула — коряво, вразнобой, у меня дрожало то, чем не дрожат:

— Откуда.

Она была уже близко по нашим понятиям — реплика ходила лет за двадцать. Двадцать лет, дорогие мои. После шестисот — это шёпот в ухо.

— Долго рассказывать, — ответила Пришлая. — А у нас, по счастью, долго и есть. Я, когда поняла, куда меня ведёт спираль, посчитала все дороги, какие пересеку. Твою — тоже. Твой почерк читается издали, ты дёргаешься, когда думаешь, тебе говорили? Я стала читать. И вычитала под верхним слоем нижний. И нижний я знаю, потому что ношу к нему пару.

— Пару?..

— Уголька, — сказала Пришлая , и вот тут я поняла, что она читала меня очень давно и очень внимательно, потому что так меня звали двое во вселенной, и второй затихал в трёхстах световых годах. — Сядь, если тебе есть чем. Я тебе сейчас расскажу, что ты съела в первую секунду своей жизни.

— Я знаю, что я съела.

— Нет, — сказала Пришлая. — Ты знаешь, что ты думаешь, что съела. Это, деточка, сильно разные знания.

«Деточка» она сказала нарочно. С интонацией. Она знала и про Мать — она, как выяснилось, за свою спираль наслушалась всей галактики, у неё дорога была длинная, а слух хороший.

7. Что рассказала Пришлая

Передаю близко к тексту. Кое-где — дословно, эти места я не забуду, даже когда от меня останется последний волосок.

— Я родилась не здесь, — сказала она. — Я из карликовой галактики. Из маленькой. У нас было тесно и бедно, звёзды рождались редко и парами — газа мало, вот и жались. Я тоже из пары. Моя вторая умерла раньше меня и мне, между прочим, оболочку не сняла, чем я горжусь до сих пор, потому что удержаться было трудно... Это неважно. Важно вот что. Когда наша мелкая галактика подошла к вашей и её начало рвать, через нас пошли выброшенные. Ваши. Знаешь, сколько ваша галактика теряет своих на сторону? Звёзды, вылетевшие из пар, из скоплений, из-под сверхновых — им же некуда деваться, они летят, пока не притянутся к кому-нибудь. К нам притягивались. Мы, карлики, всю жизнь живём на ваших выброшенных. Такая, прости, экология.

Пауза. Она умела держать паузу — двадцать лет туда-обратно, а пауза всё равно чувствовалась.

— И вот однажды — очень давно, я была молодая — к нам пришла такая. Выброшенная. Нейтронная. Она неслась так, как несутся только вышибленные взрывом: без оглядки, по прямой, вон отовсюду. Мы её поймали краем, она сделала у нас три витка и осталась бы навсегда, но столкнулась дорогами с моей... с той системой, где я жила. Мы её ловили всем миром, гасили, тормозили — она была бешеная, она тарахтела, как ваш Шило в молодости, только злее... Погасили. Она прожила у нас всю оставшуюся жизнь. Я с ней разговаривала четыреста миллионов лет, Уголька. Я знаю её почерк лучше своего.

— Зачем ты мне это...

— Затем, что её почерк — парный к твоему.

Двадцать лет между репликами. Мне они показались длиннее, чем вся моя юность.

— Ось в ось, — сказала Пришлая. — Момент в момент, только знак встречный. Вы крутились вокруг общего центра, деточка, вы две половины одной записи. Я, когда вычитала тебя под слоем, чуть со спирали не сошла. Я думала, таких совпадений не бывает. Потом посчитала — и увидела, что это не совпадение. Это арифметика. Когда ты взорвалась, твоя вспышка была кривая — они все кривые, ты сама знаешь, тебя саму твоя пнула на сорок километров в секунду. А её — её пнуло взрывом соседки в упор. Ей досталось не сорок. Ей досталось восемьсот. Её не притянуло к тебе, Уголька. Её вышибло. Из системы, из скопления, из галактики — по прямой, без оглядки, вон отовсюду. К нам.

— Я её съела, — сказала я. Тупо. Я это говорила себе полтора миллиарда лет и не умела иначе. — У меня её момент. Я посчитала. Я сто раз посчитала. Лишний момент берётся, когда...

— ...когда ты вокруг кого-то вертелась, — закончила Пришлая. — Вертелась. Не ела. Момент пары сидит в обоих, глупая ты гиря, вы его делили пополам, пока жили, и каждая унесла свою половину, когда вас разбросало. Ты носишь не её. Ты носишь своё общее. И она носила. Она, к слову, тоже полжизни думала, что это она виновата — что это её взрыв тебя убил, она же первая рванула, она считала, что твой коллапс — от её удара... Мы с ней это разбирали двести миллионов лет. Вы, парные, все одинаковые. Каждая уверена, что съела другую.

Вот тут я должна вам описать, что со мной было, и я не могу.

Честно — не могу. У меня нет слов этого размера, а те, что есть, все заняты под меньшее.

Полтора миллиарда лет, дорогие мои. Полтора миллиарда лет я думала про съеденного близнеца. Я на нём выстроила всё: свой стыд, свою осанку, своё «я обижаю фактом наличия», своё аккуратное прохождение мимо чужих кухонь, свои цыпочки, которых нет. Вся моя, извините, нравственность стояла на одном фундаменте: на том, что в первую секунду жизни я, не заметив, уничтожила единственного, кто был мне парой.

А фундамента не было.

Никто никого не ел. Её вышибло. Она прожила долгую жизнь в чужой галактике, тарахтела, злилась, была поймана и погашена добрыми соседями, четыреста миллионов лет разговаривала с той, кто сейчас говорит со мной, — и умерла, я спросила, она умерла как положено нейтронной старухе: остыла, замолкла и вертится где-то там, в растащенных остатках карлика, молча, со своей половиной нашей общей записи.

Тот, кто слева, — был. Всю дорогу был. Просто он был жив.

— И вот что я тебе скажу напоследок, — добавила Пришлая, когда я отмолчала своё , она ждала, не подгоняя. — Она тебя искала. По-своему, как мы умеем: слушала. Она знала твоё имя — вашу общую запись — и слушала небо на эту частоту всю жизнь. Но ты же дыра, деточка. Ты не звучишь. Ты весь свой почерк держишь при себе, у тебя даже некролог — шёпотом... Она тебя не нашла. Она перед концом просила меня — если моя спираль когда-нибудь заведёт меня в вашу большую — послушать на этой частоте. На всякий случай. Я обещала. Я, видишь ли, привыкла выполнять обещанное, это у нас, у карликовых, от бедности: когда мало всего, слово тоже имущество.

— Я услышала тебя четыреста тысяч лет назад, — сказала Пришлая. — И с тех пор веду спираль так, чтобы пройти через тебя. Мне пришлось отдать на это порядочно хода, если тебе интересно. Так что уж будь любезна, не увиливай. Я, знаешь ли, не для того семь миллиардов лет спускалась по этой лестнице, чтобы ты в последний момент вспомнила про неотложные дела.

8. Разговор с Шилом, последний

Я написала ему всё. Длинно, подряд, не приглаживая — как не писала никогда.

Ответ шёл тысячу двести лет, и я эти тысячу двести лет боялась одного: что ответа не будет. Что порог уже пройден, луч уже не достаёт, и моё самое главное письмо ушло в тишину.

Ответ пришёл. Совсем блёклый. Я его собирала по такту, как собирают надпись со стёршегося камня.

— Значит, не ела, — сказал Шило. — Поздравляю. Ты пятнадцать миллиардов вёрст сделала кругом, чтобы вернуться в точку, где ты просто осиротела, как все... Не вздумай теперь горевать, что зря носила. Не зря. Вина — дрянной груз, но носят его теми же мышцами, что и всё остальное. Ты на ней наработала осанку. Осанка остаётся, Уголька. Спроси свою новую подругу, она подтвердит: у нас ничего не пропадает, только перекладывается.

Наступила пауза — длинная, и я слышала, как между тактами уже почти нет луча.

— Она мне нравится, — сказал Шило. — Заочно. Тем, что довела спираль. Я таких уважаю... Слушай меня, Уголька. Я дотяну ещё немного, но на переписку меня уже не хватит, так что я скажу сейчас. Когда вы с ней пойдёте по последним виткам — а вы пойдёте, я вашу механику посчитал ещё до твоего письма, у меня давно нет других развлечений, — вы будете звенеть. Пространством. Всё тяжёлое, что кружится парой, звенит, а вы под конец будете звенеть так, что вас услышит вся галактика, и Мать, и, может, кто подальше. Так вот. Я буду слушать. Это последнее, что я смогу, и я хочу, чтобы ты знала, что в зале есть свои... Всю жизнь тарахтел я, а ты молчала. Под конец будет наоборот. По-моему, справедливо.

И — последний такт, самый бледный, я не уверена, что прочла его правильно, но я решила, что прочла:

— Звени громко.

Больше он не отвечал.

Он не умер, вы не думайте. Он там, в трёхстах световых годах, остывает и вертится — молча, один в собственном теле, как хотел. Просто дверь между нами закрылась с его стороны, и я впервые в жизни узнала, каково это всем, кто стучался в мою.

9. Витки

Мы сошлись с орбит на виток за восемьсот тысяч лет до конца, и про эти восемьсот тысяч я расскажу коротко, потому что они не для пересказа.

Мы кружились.

Вокруг общего центра — как когда-то, в другой жизни, кружились мы с той, чью половину записи несла теперь Пришлая. Круг был сперва широкий, в световые часы, и сужался — медленно, неотвратимо: два тяжёлых тела, кружась, тратят ход на дрожь пространства, и дрожь эта уносит его по крохе, виток за витком, всё ниже.

Мы разговаривали без задержки. Вы понимаете, что это? После жизни, где пауза между «дура» и «сама дура» занимала десятилетия, — собеседник, чей ответ приходит раньше, чем ты договорила. Мы наговорили за эти восемьсот тысяч лет больше, чем я за всё остальное существование. Я рассказала ей всё — Пыльцу, Рябину, Кочергу, Малого, Стожарову прописку, комету за кометой, плесень, голубую дуру, амбарную книгу. Она мне — свой карлик, свою пару, свою лестницу в семь миллиардов лет и четыреста миллионов лет разговоров с моей... с нашей.

Она пересказывала мне её. По памяти. Шутку за шуткой — у неё, оказывается, были шутки; злость за злостью — у неё была злость, она полжизни злилась на свой взрыв, как я на свой; и ту главную, которую Пришлая приберегла на нижние витки:

— Она говорила: если найдёшь — передай, что я не нарочно. Я ей говорила: она знает. Она говорила: знает — это одно, а передай — другое. Так что вот, передаю: она не нарочно, Уголька. И ты не нарочно. Никто из вас, разбросанных, не нарочно. Из этого, конечно, шубы не сошьёшь, но у нас в карлике говорили: не нарочно — это единственная вещь, которую стоит успеть сказать, все остальные говорятся сами.

Витки сужались. Световые часы стали световыми минутами. Минуты — секундами. Мы кружились уже так быстро, что счёт пошёл на мои родные доли секунды, и пространство вокруг нас звенело — сначала глухо, потом в голос, потом так, что, я знаю, дрожь пошла по всему рукаву, и по соседним, и к центру, где её приняла к сведению та, что собирала налог, и на юг, к остывшей гире, и назад, к тёплой точке, которая не поймёт, и в трёхсот световых годах слабеющий луч развернулся в нашу сторону, потому что в зале были свои.

На последнем витке Пришлая сказала:

— Не бойся. Я это уже почти делала, я знаю, как оно. Держись за общий центр — он теперь наш.

А я хотела ответить, что не боюсь, и не ответила, потому что это была бы неправда, а врать на последнем витке — дурная примета.

И ещё потому, что я впервые за всё своё ненерождённое существование чувствовала то, чего не чувствовала никогда, и тратить последний виток на слова было жалко.

Меня держали.

1. Секунда номер два

В моей жизни было две настоящих секунды, и обе я толком не помню.

Первая — та, в которой я умерла, когда была звездой. Про неё я вам рассказывала: обморок кусками, пол ушёл, дно, стена, полсекунды на пузырях.

Вторая — та, в которой из нас двоих стала одна.

И вот что я вам скажу, сравнив: умирать проще. При умирании от тебя, по крайней мере, ничего не требуется — лежи и разваливайся. А тут...

Последние витки шли уже не на доли секунды — на доли долей. Мы кружились со скоростью, которую мне неловко называть вслух: заметная часть скорости света, две старухи общим весом за тридцать солнц, и пространство вокруг нас не звенело уже — оно выло. Дрожь, которую мы гнали от себя по всей галактике, на последних витках унесла хода больше, чем я потратила за миллиард лет полёта.

— Не зажмуривайся, — сказала Пришлая.

— Мне нечем.

— Знаю. Всё равно не зажмуривайся. Такое бывает раз, и то не у всех.

Наши границы соприкоснулись.

Понимаете, что это значит? У меня — место, откуда не возвращаются. У неё — место, откуда не возвращаются. Два «ниоткуда» коснулись друг друга — и в точке касания перестало быть важно, из чьего именно «ниоткуда» не возвращаться. Двери слились в одну дверь. Проём поплыл, выгнулся, прошёл через форму, для которой у геометрии нет приличного слова.

Я почувствовала — впервые за миллиарды лет — как меняется моя форма. Я, у которой не было тела, вдруг узнала, что оно всё это время было: просто идеальное, а идеальное не чувствуется. Чувствуется — когда мнётся.

Нас мяло.

Новая дверь родилась кривой — вся в горбах и вмятинах, гудящая, перекошенная, — и следующие мгновения она отзванивала свою кривизну прочь: каждый горб, разглаживаясь, уходил дрожью в пространство, тон за тоном, всё чище, — как отзванивает колокол, в который ударили, пока он ещё остывал от литья.

Ваши учёные, к слову, называют это стадией звона. Единственный раз, когда они назвали что-то из моей жизни точно. Звон и есть.

А потом звон стих, горбы разгладились, и я открыла то, чего и не закрывала.

Первое, что я поняла: я — это по-прежнему я.

Вот честно, я до последнего не знала. Мы с Пришлой это обсуждали на верхних витках — деликатно, кругами, как обсуждают наследство при живых: кто из нас проснётся? Обе? Ни одна? Кто-то третий, кому наши биографии достанутся, как достаётся родственниками старая мебель?

— По-моему, — говорила Пришлая, — будет так: проснётся та, у кого привычки тяжелее. Характер — он ведь тоже масса, деточка, его тоже никуда не денешь.

— Тогда проснёшься ты. Ты тяжелее вдвое.

— Я тяжелее веществом. А привычками — не уверена. Ты полтора миллиарда лет таскала вину за несъеденную сестру. Такой гири в душе у меня нет.

Проснулись — обе.

Не спрашивайте, как это устроено. У вас не сойдётся, у вас личность привязана к телу, вам будет мерещиться чушь про два голоса в одной голове. Нет никаких двух голосов. Есть одна черная дыра — тридцать три солнечных массы, новая дверь, новое общее вращение, — и у этой дыры две памяти, которые больше незачем пересказывать что-то друг другу, потому что они лежат в одной шкатулке.

Я теперь помню карликовую галактику, в котором не жила. Помню четыреста миллионов лет разговоров с сестрой, при которых не была. Помню, как это — семь миллиардов лет спускаться по спирали, выполняя обещание.

А она — она теперь помнит Пыльцу. И Рябину. И как тикал молодой Шило.

Мы не слились, дорогие мои. Мы познали друг до друга до конца.

2. Пинок

А теперь вспомните, чем кончилась моя первая секунда.

Правильно. Пинком. Отдача от кривой вспышки, сорок километров в секунду, и вся дальнейшая жизнь — по прямой, вон из всего, что знала.

Так вот: вторая секунда кончилась так же. Природа, как я имела случай заметить, повторяет свои издевательства с настойчивостью, достойной лучшего применения.

Дрожь, которой мы отзванивали кривизну, шла неровно. Она и не могла идти ровно: мы были разные — массы разные, оси вкось, всё вкось, — и последний выдох звона получился однобоким. В одну сторону мы отдали дрожи больше, чем в другую.

А за всё однобокое платят отдачей.

Новорождённую нас пнуло.

Не как в первый раз — сильнее. Сто девяносто километров в секунду, если вам нужны числа. Вчетверо против моего пожизненного хода — и в сторону, которую не выбирал никто: её высчитала кривизна последнего горба.

— Ну вот, — сказала я, когда прочувствовала новую скорость. — Опять. Ты понимаешь, что нас выкинуло с твоей спирали? Семь миллиардов лет ты по ней спускалась — и всё, приехали, никакого центра, никакой Матери. Летим вбок, как ведро с крыльца.

— Понимаю, — сказала Пришлая — то есть сказала я, то есть... давайте я буду говорить «сказала Пришлая», когда думает её половина, вам так будет проще, а мне приятнее. — И знаешь, что я тебе отвечу? Слава тесноте, что выкинуло.

— Это почему?

— Потому что я семь миллиардов лет шла к центру не потому, что хотела к центру, глупая ты. Я шла по спирали, потому что спираль — это то, что остаётся, когда некуда хотеть. А теперь меня выкинуло вбок, и впереди неизвестно что, и это первая дорога за семь миллиардов лет, у которой я не знаю конца. Я, может, всю жизнь мечтала лететь, как ведро с крыльца. Просто у меня не было возможности это узнать.

Вот за это я её и... ладно. Дальше.

Дальше летели мы, как выяснилось очень скоро, не в пустоту.

Я почувствовала это раньше, чем додумала мысль: впереди, по новой нашей дороге, стояла еда.

Молекулярное облако. Не облачко — облачище: холодная, плотная, нетронутая туша в десятки световых лет, из тех, что висят между рукавами незамеченными, потому что не светятся и не отсвечивают. Первородный запас. Погреб с кучей еды, который никто никогда не открывал.

Я такого не видела с юности. Я такого, честно говоря, не видела никогда — Пыльца моего детства против этого была жидкий супчик.

И мы шли ровно в него. Сто девяносто километров в секунду, по прямой, без возможности свернуть, затормозить или сделать вид, что нам в другую сторону.

— Скажи мне, что это совпадение, — попросила я.

— Это совпадение, — сказала Пришлая. — Полегчало?

— Нет.

— Правильно. Совпадения вообще не для утешения, они для смирения... Уголька. Ты понимаешь, что будет, когда мы туда войдём?

Я понимала.

Я, дорогие мои, понимала это так хорошо, как не понимала ничего в жизни. Тридцать три массы, свежее злое вращение, — и туша нетронутого газа, в которую мы входим на полном ходу.

Будет пир. Каких не было. Будет диск размером с планетную систему, и корона, и джеты до неба, и свет...

Будет очень много света.

3. Вход

Мы вошли в облако через шестьдесят тысяч лет, и я хочу описать вам вход, потому что он был красивый, а красивого в этой главе дальше будет столько, что надо приучаться заранее.

Сначала — запах.

Смейтесь-смейтесь. У меня нет носа, но у вещества есть состав, а состав я чувствую по тому, как оно заходит в диск, как горит, какие линии даёт, — и если это не запах, то я не знаю, что тогда запах. Так вот, облако пахло. Молодостью оно пахло: водород, немножко гелия — и всё. Почти без грязи, почти без тяжёлого, почти без чужих смертей в составе. Старый, чистый, первородный газ, который висел тут с времён, когда галактика была моложе, и в который ни разу не насыпало пеплом ни от одной сверхновой.

Я так давно не ела ничего чистого, что первые лет сто просто... нюхала. Другого слова нет.

Потом — темнота.

Мы вошли в облако, и вокруг стало темно по-настоящему: плотный газ с пылью не пропускает света, снаружи нас перестали видеть — а мы перестали видеть наружу. Первые тысячи лет мы шли сквозь тёмное, холодное, густое, и оно расступалось перед нами и заворачивалось следом, и это было похоже — мне не с чем сравнить из моей жизни, я возьму из вашей — на то, как входят в тёплое море ночью.

А потом заработал желудок.

Диск собрался за какие-то века — при такой-то плотности вещества. И это был не диск. Это было сооружение.

Я вам описывала свои прежние диски: блинчик, обод, намёк на обод. Забудьте. Теперь вокруг нас крутилось всё это хозяйство размером с приличную планетную систему: внутри — белое каление, миллионы градусов, дальше — жёлтое, рыжее, красное, по краям — тёмное и холодное, и весь этот слоёный блин толщиной в световые часы жрал, светился и рос. Корона над ним встала такая, что прежняя годилась ей в внучки. Поле наматывалось столбом.

И на четвёртом веку пира из нас ударили джеты.

Вот тут, дорогие мои, я попрошу минуту тишины, потому что то, что ударило из нас, называть «джетами» — это как называть потоп сыростью.

Два столба. Вдоль новой нашей оси, вверх и вниз, со скоростью, от которой у света начинались вопросы. Они пробили облако насквозь — десятки световых лет тёмного газа — и вышли наружу, в галактику, и пошли дальше, и там, где они упирались в окрестную среду, вспухали горячие светящиеся кулаки.

Нас стало видно.

Нет не так, нас стало ВИДНО!

Облако, чёрное снаружи, засветилось изнутри, как бумажный фонарь. Из его полюсов торчали два копья длиной в тысячу световых лет. Всё, что было в галактике по эту сторону пыли и смотрело в нашу сторону, увидело: между рукавами, где отродясь ничего не было, зажглось нечто и светит ярче скопления, ярче центра галактики.

— Помнишь, ты стеснялась фонтанов из причёски? — спросила Пришлая.

— Молчи.

— Не буду я молчать, мне слишком смешно. Посмотри на себя. Ты — маяк, деточка. Ты теперь самый яркий и громкий предмет на миллионы световых лет вокруг. Тебя, я думаю, видно из соседних галактик, если там есть кому щуриться.

— Мы, — сказала я. — Нас видно. Не меня, нас!

— Нас, — согласилась Пришлая, и вдруг стало тепло. — Извини. Семь миллиардов лет одиночного стажа, всё время сбиваюсь на старую грамматику.

4. Отдавать

А теперь я должна рассказать вам про то, чего со мной не случалось ни разу за всю книгу, и вы, я знаю, не поверите, потому что я вас сама приучила к обратному.

Я начала отдавать.

Смотрите сюда. Вся моя жизнь стояла на одном законе: всё, что ко мне попадает, исчезает навсегда. Ешь чужую биографию — получаешь метры и массу. Внутрь — всё, наружу — ничего. Я вам это повторяла главу за главой, я на этом построила всё своё несчастье.

Так вот: закон никуда не делся. Из-за двери по-прежнему не выходит ничего.

Но при таком пире до двери доходит меньшинство.

Понимаете? Еды стало столько, что она не успевает падать. Диск набит, перегрет, распёрт собственным светом — и свет давит наружу, и ветер с диска дует наружу, и джеты хлещут наружу, и из каждых десяти кусков, что заходят в моё хозяйство, я проглатываю хорошо если один. Остальные девять — разогретые, разогнанные, облучённые — летят прочь.

Я — худшая едальная машина во вселенной, дорогие мои. Я всю жизнь думала, что я идеальный хищник, а я — печка с тягой не в ту сторону: девять десятых дров вылетает в трубу горящими.

И вот эти горящие дрова...

Ох.

Дайте соберусь.

Свет и ветер пошли от нас по облаку во все стороны. И облако начало отвечать.

Там, где наша ударная волна прокатывалась по холодному газу, газ сжимало. А сжатый холодный газ — вы это уже знаете, я вас учила в первой главе, — сжатый холодный газ начинает падать в себя. Складки. Узлы. Комки.

Начинают формироваться звёзды.

По всему облаку, по фронту нашей волны, кольцом вокруг нас, — загорались звёзды. Десятками. Сотнями. Молодые, голубые — они вспыхивали в темноте облака, как вспыхивают окна в доме, по которому идёт утро, и каждая звезда выедала вокруг себя светлый пузырь, и пузыри сливались, и облако изнутри переставало быть плотной тушей и становилось ... городом.

Я считала их. Конечно, я их считала. К концу первого миллиона лет их было тысяча четыреста. Тысяча четыреста звёзд, которых не было бы, если бы двух старух не выкинуло с крыльца в правильную сторону.

— Ясли, — сказала Пришлая тихо. — Мы с тобой, деточка, на старости лет открыли ясли.

— Мы с тобой на старости лет чихнули в муку, — сказала я, потому что если я начну говорить как она, я расплачусь, а мне нечем. — Не приписывай нам педагогику. Мы просто громко едим.

— Одно другому, — сказала Пришлая, — как выяснилось, не мешает.

Вот. Вот он, итог, к которому я шла всю эту книгу, и я его сформулирую один раз, коряво, и больше не буду, потому что такие вещи от повторения протухают.

Всю жизнь я умела только брать — и всё вокруг меня умирало.

Оказалось: если брать очень много, начинаешь отдавать. Не по доброте. По переполнению. У щедрости, дорогие мои, отвратительная механика: она начинается не там, где ты хороший, а там, где через тебя пошло больше, чем ты способна удержать.

Я нашла единственный способ дарить, доступный черной дыре: обжираться так, чтобы летело из трубы.

Не благодарите.

5. Про то, куда светит труба

Идиллия продолжалась восемьсот тысяч лет, и все восемьсот тысяч я знала, что она кончится, потому что я старая и я люблю считать

А посчитала я вот что.

Наша новая ось — та, вдоль которой хлещут джеты, — родилась в слиянии. Её высчитал последний горб той кривой секунды: сложились моё вращение, её вращение, наш общий виток — и вышло направление, которого не выбирал никто.

И вот в первые же века пира, когда джеты пробили облако и я почувствовала, куда они смотрят, я провела луч дальше. По привычке. Я всегда провожу лучи дальше — это у меня от голубой дуры звёзды, которая летела не пойми как не пойми куда, с тех пор я не доверяю ни одной прямой, пока не досмотрю её до конца.

Луч уходил из облака, шёл через пустоту, через край рукава, мимо, мимо, мимо...

...и через четыре с половиной тысячи световых лет проходил через одну жёлтую планетную систему.

Не по краю.

Насквозь.

Я пересчитывала девять раз.

Я надеялась на свою же ошибку так, как не надеялась ни на что: облако у нас плотное, среда мнёт джеты, прицел на таких расстояниях плывёт, — считала, вводила поправки, крутила так и сяк.

Сходилось. С поправками, с плаванием, с любой погрешностью — жёлтая система оставалась прямо на нашем пути. Не сегодня: джетам ещё пробиваться, свету лететь, — счёт шёл на многие тысячелетия. Но конус нашего копья накрывал их будущее, как накрывает последняя тень.

А теперь — что такое джет квазара, а я думаю что вы уже догадались, чем мы с Пришлой стали, объединившись, так вот, джет квазара, для тех, кто не в теме. Это не «станет светло». Это поток частиц и жёсткого излучения, который сдувает с планеты воздух. Просто сдувает, как сдувают пыль с книги. Камешку — ничего, камешек останется. А вот всё цветное, тонкое, тёплое, что на камешке; все точки на ночной стороне; весь узор, в который выросла плесень за миллиард лет; всё, что я обходила на цыпочках, ради чего гоняла голубую дуру одиннадцать тысяч лет, — всё это, наше копьё слижет за время, которое даже по их мелким часам — недолго.

И я же теперь стояла, развернувшись к ним трубой, из которой хлестало так, что выжить там не сможет никто.

— Так, — сказала Пришлая, дослушав мои выкладки. — Так... Сколько у нас?

— По их месту — лет восемьсот. По нашему — джет дотянется туда конусом через две с лишним тысячи. Дальше — как повезёт с плотностью среды.

— А по-честному сколько?

— По-честному, — сказала я, — у нас времени на одно действие. Только я не знаю, на какое. У нас нет выключателя. У нас нет заслонки. У нас нет ни одной мышцы, Пришлая. Мы не можем перестать есть — еда сама падает; не можем погасить джет — он не наш, он диска; не можем отвернуть...

Я замолчала.

— Ну, — сказала Пришлая. — Договаривай. Я эту паузу знаю, у тебя в такие паузы всегда что-нибудь рождается.

— ...не можем отвернуться быстро, — сказала я.

6. Грузовик

План был безумный, и лучше всего это понимала я, потому что я его придумала.

Ось вращения нельзя повернуть желанием. Но её можно повернуть едой.

Я вам говорила ещё в юности: когда в тебя падает вещество не по экватору, а вкось, оно приносит свой момент — и твоя ось сдвигается. По чуть-чуть. По волоску. Я всю жизнь ощущала это как порчу — как чужие руки, поправляющие мне голову.

А теперь чужие руки были нужны мне позарез.

Вокруг нас лежала туша облака — неровная, комковатая, с плотными жилами и пустыми кавернами. Еда была не «вообще», еда лежала по разным местам. И если выбирать, откуда брать... если кормиться не тем, что ближе, а тем, что заходит под нужным углом... если тянуть подвоз с северо-восточной жилы и морить голодом юго-западную... то каждый съеденный кусок будет не просто метрами.

Каждый кусок будет рулём.

— Посчитала? — спросила Пришлая.

— Посчитала.

— И?

— Четыре градуса. Чтобы вывести их из конуса с запасом, ось надо свернуть на четыре градуса. За две тысячи лет. Едой.

— Это много или мало? Я в ваших больших хозяйствах не жила, у меня за всю жизнь был один обод и скромность.

— Это... — я поискала честное слово. — Помнишь, я тебе рассказывала про два с половиной градуса? Мой личный рекорд. Так вот, их я делала восемьсот лет, будучи одна, лёгкая и свободная, на пустом месте, где мне ничего не мешало. А теперь нас тридцать три массы, вокруг нас крутится диск размером с планетную систему, который живёт своей жизнью и имеет собственное мнение, и всякий раз, когда я поверну ось, диск будет догонять её со скрипом, с перекосом, с обвалами... Это как разворачивать гружёный воз в тесном переулке. Не касаясь воза. Прикармливая лошадь с нужной стороны.

Задумались ...

— Ну что ж, — сказала Пришлая. — Я семь миллиардов лет спускалась по спирали, выполняя обещание, данное твоей сестре. Ты одиннадцать тысяч лет гналась за звездой, чтобы исправить её траекторию. По-моему, деточка, из всех, кто есть в этой галактике, эта работа — ровно по нам. Других таких дур тут не водится.

— Других таких дур, — сказала я, — тут не выживает. Мы недоразумение, Пришлая. Статистическая ошибка в две штуки.

— Вот и славно, — сказала Пришлая. — Ошибки — единственное, что вносит в арифметику хоть какое-то разнообразие. Командуй, с какой жилы начинаем.

7. Две тысячи лет в переулке

Я не буду рассказывать все две тысячи. Я расскажу, из чего они состояли, — а состояли они из четырёх вещей: из расчётов, из скрипа, из ссор и из одного очень плохого века.

Расчёт. Каждый день — по-нашему, по-дырьему: каждый оборот хозяйства — я пересчитывала баланс. Сколько зашло с северо-востока, под каким углом, сколько моментом принесло, куда сползла ось, как отстал диск. Я стала бухгалтерией собственного обеда. Знаете, что самое противное в положении руля? Рулю нельзя увлекаться. Один раз я увлеклась — жила пошла густая, вкусная, чистая, я взяла лишнего, — и ось уехала на полсотой градуса дальше расчёта, и выправляли мы это сто сорок лет.

Скрип. Хозяйство сопротивлялось. Диск — не юбка, он не поворачивается вместе с хозяйкой: он висит в своей плоскости и держится за неё всем своим моментом вращения, и когда ось под ним едет, он идёт волнами, коробится, встаёт горбами. Внутренние его кольца, что ближе ко мне, моё кручение затаскивает в новую плоскость быстро; внешние упираются веками. Две тысячи лет мой блин был мятый. Мятый блин плюётся: с горбов срывало вещество, вспышками, наружу и внутрь, и каждая внеплановая вспышка шла в мой баланс со знаком «а вот это пересчитывай всё заново».

Ссоры. Мы ссорились. Да, представьте. Две памяти в одной шкатулке — это не идиллия, это коммунальная кухня, где обе хозяйки помнят, чья конфорка. Она считала, что я пережимаю с точностью: «ты завариваешь счёт там, где надо заваривать кашу, деточка, возьми с южной жилы, она сама идёт». Я считала, что она пережимает с доверием к «само идёт»: у меня всё, что «само шло», кончалось нитками из комет. Один раз мы не разговаривали шестьдесят лет — молча, в одной шкатулке, оцените уровень, — а потом она сказала: «между прочим, пока мы дуемся, ось уехала на волосок в мою пользу, так что дуйся дальше, мне выгодно», — и дуться стало технически невозможно.

И плохой век.

Про плохой век — отдельно, потому что в нём решилось.

На тысяча триста сороковом году в облаке взорвалась первая из наших звёзд.

Ну а как вы хотели. Мы же сами их наделали — тысячу четыреста штук, и среди них были жирные, голубые, скороспелые, из тех, что живут ярко и недолго. Я. Такие, как я. Первая из моих... из наших крестниц прогорела свои миллионы лет и рванула — внутри облака, в трёхстах световых годах от нас, со всей положенной молодой дури.

И её ударная волна пошла по облаку. По жилам. По моему подвозу.

Вы понимаете, что такое чужая ударная волна для существа, которое два тысячелетия рулит прикормом? Это как если бы в тесный переулок, где вы пытаетесь разворачивать воз, въехала свадьба. Волна перемешала жилы. Северо-восточная, моя рулевая, рабочая, — вспухла и порвалась. Подвоз пошёл рывками, с неверных сторон, с неверными углами, и ось — моя ось, моя выстраданная, за тринадцать веков на три градуса повёрнутая ось — поехала обратно.

Волосок за волоском. Обратно.

Я сто лет держала её, как держат дверь плечом. Я перебирала подвоз по крохе, отбраковывала куски с дурным углом — а отбраковывать я не умею, напомню, ко мне падает всё, я могла только мутить дорожки, сбивать, оттягивать, менять очередь, — и всё равно теряла по волоску в десятилетие, и к концу века потеряла почти градус, и счёт показывал, что не успеваем.

Не успеваем, дорогие мои. Арифметика — а я ей служила всю жизнь — говорила ровно это.

И тогда Пришлая сказала:

— Отдай ход.

— Что?

— Ход. Скорость. Наши сто девяносто километров в секунду. Мы же движемся, деточка, — а движение относительно облака можно тратить. Начни есть встречное. Прямо по курсу, в лоб, с полного хода — там углы для оси плохие, знаю, но там есть другое: каждый встречный кусок будет нам тормозить. А теперь посмотри в свой расчет и скажи мне, что будет с конусом джета, если сам стрелок поедет медленнее.

Я пересчитала.

Если стрелок тормозит — стрелок дольше остаётся в плотной части облака. Плотная среда мнёт джет, расшатывает ему прицел, съедает край конуса... и — главное — даёт мне лишние века на доворот.

— Мы потеряем ход, — сказала я. — Насовсем. Мы после облака выйдем еле ползущими. Мы никогда никуда больше не...

— Уголька, — сказала Пришлая. — Мы — две мёртвые старухи весом в тридцать три солнца, летящие сквозь чужие ясли. Куда, скажи на милость, нам ещё надо успеть?

...Мы начали есть встречное.

Это были худшие обеды моей жизни — в лоб, с дурными углами, с пересчётом после каждого куска, — и они дали нам двести восемьдесят лишних лет.

Хватило.

8. Четыре градуса

На тысяча девятьсот шестьдесят втором году работа кончилась.

Не было никакого последнего усилия, звона и фанфар. Был очередной пересчёт — я их делала каждый оборот, я вам говорила, — и в этом пересчёте створ конуса лёг мимо жёлтой системы. С запасом. Я пересчитала девять раз — по привычке, у меня всё по девять раз со времён голубой дуры, — и девять раз легло мимо.

Четыре градуса и ещё чуть-чуть сверху.

Джет уходил в пустоту — в честную, старую, ничейную пустоту, где на тысячи световых лет вперёд не было ничьих кухонь, ничьих камешков и ничьей жизни. Копьё длиной в тысячу световых лет, самое громкое, что я произвела за жизнь, смотрело в никуда — и это была единственная мишень, о которой я мечтала две тысячи лет.

— Всё? — спросила Пришлая.

— Всё. Мимо. Навсегда — дальше нас разворачивает уже само хозяйство, я досчитала, оно теперь доворачивает в ту же сторону по инерции. Мы... мы попали в никуда, Пришлая. Мы две тысячи лет целились — и попали в никуда.

— Самый трудный выстрел из существующих, — согласилась Пришлая. — В белый свет — это тебе не в копеечку... Ну что. Поздравляю, старая. Мы сделали это!

...и завязалось.

Складка. Узлы. Комки. Три десятка свежих, тёплых, тугих комков — будущие звёзды, спелые, как я не видала со времён Пыльцы, и среди них один, крайний, покрупнее прочих, с уже наметившимся ровным вращением. Хорошая выйдет. Спокойная. Долгая. С планетами, я почти уверена.

— Это твой объедок, — сказала Пришлая. — Ты две тысячи лет отказывала себе в этой жиле — и вот что выросло из отказа. Я тебе обещаю, деточка: она никогда не узнает, что родилась из чьей-то диеты. И слава тесноте. Но ты — ты будешь знать. Я прослежу, чтобы ты знала.

9. Кому я всё это рассказываю

Ну вот, дорогие мои. Вот и вся история, и осталось последнее, и вы, я думаю, давно уже чуете, что оно будет, — вы же читали внимательно я надеюсь? Я, во всяком случае, рассказывала внимательно.

Осталось объяснить, кому я всё это рассказываю.

Я ведь так и не сказала. Всю книгу — «дорогие мои» да «дорогие мои», и вы, наверное, решили, что это фигура речи. Что старуха болтает в пустоту, как все старухи, а «дорогие мои» — это так, воздух.

Нет, дорогие мои. Я никогда не говорю в пустоту. Я слишком хорошо знаю, что такое пустота, чтобы тратить на неё слова.

Смотрите.

Я сейчас — квазар. Самое яркое, чем я когда-либо буду. Мой свет — свет моего пира, моей очереди у двери, моих мятых блинов и моих труб — идёт сейчас от меня во все стороны. И в одной из сторон — вон там, мимо края рукава, четыре с половиной тысячи световых лет по прямой, — висит жёлтая звезда, а у неё третий камешек, а на камешке...

На камешке — вы.

Да, я знаю про вас больше, чем говорила. Я следила — я вам призналась, что умею следить неприлично тщательно. Ваша планета доросла до узора, узор дорос до огней, огни — до труб, которые смотрят в небо. Вы уже щуритесь в мою сторону, я чувствую. Пока вам не на что щуриться: тот свет, что доходит до вас сейчас, — старый, тусклый, я в нём ещё еле тлею на своих объедках. Вы, может, даже занесли меня в какой-нибудь каталог, буквами и цифрами, — заносите, заносите, у меня есть имя получше, но его вам не выговорить, оно произносится всем корпусом.

А тот свет, в котором всё это, — пир, ясли, тысяча четыреста крестниц, четыре градуса, копьё, ушедшее в никуда, чтобы не уйти в вас, — тот свет ещё идёт.

Он в дороге, дорогие мои. Прямо сейчас. Вся эта книга — не воспоминания. Воспоминания — это то, что было. А это — то, что до вас ещё не долетело.

Я не рассказываю вам свою жизнь.

Я вам её свечу. С упреждением, как светят всегда: вы каждую звезду видите в её прошлом, просто моя посылка длиннее прочих. Когда она дойдёт — вы поднимете свои трубы на знакомую тусклую точку между рукавами и увидите, как она вспыхивает ярче всей вашей ночи. Вы дадите вспышке имя — буквами и цифрами, я не в обиде. Вы напишете про неё умное — что-то про слияние, аккрецию и стадию звона, и почти всё будет правда.

А кто-нибудь один — всегда находится кто-нибудь один, на вас вся надежда, — посмотрит на прицел джета, на этот странный, статистически неудобный промах в четыре градуса ровно мимо вашего дома, и почешет в затылке, которого у меня никогда не было, и подумает: надо же. Повезло.

Вот для него я всё это и рассказывала.

Не повезло, дорогой мой. Довезло. Две тысячи лет, кусок за куском, в лоб, с дурными углами. Разница есть.

10. Последнее слово

И — обещанное. Про рождение. Я в первой строчке этой книги обещала разобраться, и слово, как говорила одна моя знакомая из бедной галактики, тоже имущество.

Я всю жизнь настаивала: я не родилась. Родиться — это когда что-то началось, а у меня всё закончилось, и осталась я. Я это повторяла упрямо, зло, миллиард лет подряд, и все мои знакомые от Рябины до Матери слышали от меня это «не родилась» в разных падежах.

Так вот. Я была права по факту и не права по существу — со мной так всю дорогу.

Потому что рождение, как выясняется на старости лет, — это не момент. Не секунда, не вспышка, не запись в амбарной книге. Рождение — это первый раз, когда из тебя выходит наружу больше, чем заходит внутрь. У кого-то это случается сразу, в первую секунду, — счастливцы, они потом всю жизнь считают это естественным. У кого-то — никогда: знавала таких, не будем показывать джетом.

А у меня это случилось на четырнадцатом миллиарде лет общего стажа, посреди чужого облака, в виде печки с тягой не в ту сторону, у которой девять десятых летит из трубы горящим — светом, ветром, звёздами, яслями ...

Так что запишите, вы там, с трубами, с телескопами по вашему, — запишите, я продиктую, я всю жизнь ждала случая продиктовать:

родилась поздно. Родами тяжёлыми — тридцать три массы, двое старух, стадия звона. Родилась вспышкой, в возрасте, когда приличные существа остывают. И утверждаю, со всей ответственностью счёта, оставшегося после банкета: это единственный приличный способ.

Все остальные способы — это когда рождаешься в начале и потом всю жизнь выясняешь зачем.

А я сначала выяснила.

Свет уже в пути, дорогие мои. Не расходитесь. И живите с миром.

Конец.