Всё смешалось у нас, друзья: Мишки, Лоси и Князья (джен)

You'll stumble in my footsteps

Keep the same appointments

If you try walking in my shoes

If you try walking in my shoes

Try walking in my shoes

Walking in My Shoes — Depeche Mode

В мире сказок происходит много всякого. Виданного и невиданного. Но то в мире сказок. В реальности же все иначе, по крайней мере, именно так и считали наши герои, пока, собственно, и не стали нашими героями.

Если бы в тот осенний ни фига не теплый вечер Князь и Горшок только могли представить, чем закончится очередная их ссора, то они сто раз бы подумали... Подумали, и все равно поругались бы. Потому что не поверили, да и отмазки из области, если б дедушка был бабушкой не в их стиле.

Но начиналось всё вполне мирно, но без «тихо» — все-таки парни панк-рок рубили. Новый город, гастроли, почти трезвый Мишка и немного выпивший повеселевший Андрей.

Так-то не на что было жаловаться. И спорить не о чем. А если спорить не о чем, но очень хочется — ибо жизнь кому-то с игольчатым ирокезом скучной кажется, то в ход идут старые обидки и воспоминания.

Потому-то и закусились в очередной раз, сидя вечером в гостинице, из-за акустического альбома. Князь настаивал, что следует добавить больше материала оттуда в концерт, ибо людям нравится и, что тоже важно, Андрею нравится... А Горшок, размахивая руками и мечась по комнате аки разъяренный медведь, громко доказывал обратное:

— О таких вещах на берегу договариваются, Андрюх, понимаешь, да? — его откровенно несло. — И так уже постоянно исполняем и «Куклу», и «Скалу»...

В голосе явственно читалось: что тебе еще надобно, вепрь ты мой, упертый? Не сказать б осел или ведьма. Но, кажется, именно последних в крови Князя решительно и не хватало. Совместно со всякими там арбузными корками и прочим поросячьим бредом.

Естественно, не мог проигнорировать сей выпад Князь. Сцепились рогами или копытами — ей-богу, как дети какие.

— Ты вообще охренел, — раскрасневшись, доказывал, — мы этот альбом собрали наспех, но вышло неплохо. Что ж ты так на него разговнился? Что без тебя почти сделали? Так не фиг было себя гробить, глядишь, что получше бы слепил! — фыркнул он, вставая на давно заезженную-переезженную пластинку, будто в протоптанную лыжню. Только впервые вслух спизданул, а не в башке оставил.

Кто-то из присутствующих в комнате музыкантов, кажется, Сашка Леонтьев, присвистнул. Да, пожалуй, перешел немного черту Андро. И сам понимал — не принято было в группе об этом говорить, да. Но сколько можно уже молчать, с другой-то стороны, м?

— Да куда тебе понять-то? — неожиданно горько выдал Мишка. — Ты-то у нас правильный мальчик, вот помру я, тогда поймешь, блин, что потерял. И меня, может, поймешь. И вообще, — выкатил он полные обиды глаза. — Помру я, тогда пой, что хочешь, хоть про коки, хоть про коков-ослов! А сейчас хренушки тебе, Андрейка, а не Юрьев день! Не настал он пока!

— Так, пацаны, брейк, — вмешался Балу. — Иначе опять разосретесь и в хлам раздеретесь. Ну что вы, право слово. Давайте жить дружно и всё такое. Вспомните, на хер, что вы друзья, вообще-то, головушка с мозгами у вас одна на две тушки... — удивительно, как столько много успел вставить, прежде чем...

— Заткнись, — заорали разом и Горшок, и Князь. После чего Миха, схватив свой плащ, кинулся вон из номера.

Андрей тоже недолго задержался. Пробормотав что-то неразборчивое сквозь зубы, отправился в их общий номер с Мишкой.

Вот и осталась осиротевшая группа стоять, обтекать, гадая, из какой задницы им на сей раз Горшка придется вытаскивать. Что вытаскивать придется — и ставить не приходилось, коэффициент верняк на сие событие поганое.

— Никогда не было и вот опять, — протянул Яша.

— Неладно что-то в датском королевстве, — грустно поддакнул Леонтьев, не удержавшись и блеснув эрудицией. Лось ученый, ни дать ни взять.

— Эх, если бы могли эти идиоты увидеть себя со стороны, — Балу был искренне расстроен, — побывать, так сказать, на месте другого... — и он почти просвистел песенку Депешей про то, как порой полезно бывает побывать в чужой шкуре, чтоб понять другого.

И да, это был совершенно обычный вечер в не совсем обычной группе, но, как известно, не стоит забывать, что настоящие странности происходят именно в обычные дни.

Потому что скучно становится не только панкам-анархистам, ищущим моральный повод накидаться. Да и все знают — самые страшные истории как раз и начинаются с фразы: «Сидела женщина, скучала».

А тут была и женщина, к тому же весьма необычная, и скука...

Спросите, да где ж была, группа-то пацанская? Ну так не прям в реальности была.

А где-то в неведомом мире именно в этот момент прислушались и к спору, и к размышлениям Балу великолепный Шут и не менее прекрасная его спутница, Хозяйка часов.

— Побывать в шкуре другого? — звонко рассмеялась Хозяйка. — А это идея! Что скажешь? — обратилась она к Шуту.

— Славная выйдет шалость, — хмыкнул тот, — и поучительная.

Они переглянулись, и всё завертелось...

* * *

Утро начиналось не с кофе. И даже не с номера в гостишке, хотя Андрей не мог понять, каким макаром очутился за грязным столиком какой-то дикой залупы. Подобие бара, блин. Видимо, для чудовищ из какой-то новой наигранной игрухи с шакальной графикой, но отменной вонищей.

Ладно, не все так плохо. Клыкастых тварей и болотных чудищ не наблюдалось. Так что самая обыкновенная задрипанная наливаечка. В народе рыгаловка. Жрачка тут по принципу: все равно, чем закусывать, главное — дёшево.

Странно. Отчетливо же помнил, как скрылся в своем, ну то есть на двоих с Мишкой номере, хлопнув дверью и от злости решив не искать этого своего чудища лохматого, опять свинтившего в порыве злости.

Вот, кстати, для этого кадра сомнительное заведение, где сам Андрей очухался, было бы более естественным. Почти среда просыпания, ага. Миху в подпитии тянуло в народ. Причем в чем большем подпитии, тем во все более кошмарный народ. Главное, чтоб не в приход, впрочем. К счастью, на наркопритон это не тянуло.

А так да, зависимость прямая: чем больше алко плескалось в крови, тем сильнее Мишку в злачные места и тянуло. Где и голову открутить упрямую могут, и не только налить, но и поставить порой...

Да уж, может, Князь проснулся здесь, потому что искать пошел? Несмотря на злость? Он закрутил башкой. Ну нет, не видать было его монстрика.

Да и нет же: Андрей смутно, но помнил, что в номере плюхнулся в кровать и, скорее всего, быстро вырубился.

Не лунатик же он... Или да?

Может, реально во сне ходит? Да тоже вряд ли, это обычно в детстве начинается, а он уже не пацан сопливый. Было б такое — раньше б узнал. Не мама, так пацаны просветили бы.

Вообще, думать было дивно трудно на болящую голову... А она, в самом деле, даже не болела — раскалывалась. По этой боли, вкупе с тошнотой, резью в глазах и желанием выпить Финский залив, Андрей и сообразил, что у него классическая болезнь.

Перепел называется, причем такой, пиздецовый. Когда выпьешь много, не самого лучшего, да еще и на эмоциях без закуси практически.Только вот и тут неувязочка: каким образом он до такого скотского состояния наклюкался? Вчера же в гостишке всего пару раз к бутылке приложился...

Да и то! С пива так не уносит! Ну если только не канистрами пить. Нет, это реально было ненормально. Вот совсем. Состояние полуживой скотины не его костюмчик. По крайней мере, не на сегодня. Что за дела?!

Сам забыл, как пошел Мишку искать и напился до беспамятства? Да бред же! Как и то, что его похитили из номера, накачали бухлом и бросили тут, а Князь даже не запомнил ничегошеньки.

Может, инопланетяне с Мишкой перепутали, хотели своего забрать, да вместо этого его уволокли? Потом память стерли, после опытов, да и бросили в рыгаловке, чтоб подозрений не было?

Мысли опять сделали виточек, по второму кругу пошли, но Андрей сумел-таки от них отмахнуться. Не до того было.

— Эй, Горшок! — внезапно раздалось над ухом. — Славно посидели, надо как-нибудь снова!

Андрей с трудом повернул гудящую голову: какой-то обшарпанный пацан в косухе со следами многочисленного употребления на лице... Впрочем, не только на лице и не только алко, блядь. Хорошая компания у него была ночью. Лучше бы с девкой какой завис, чем в этой рыгаловке.

Стоп. Как он его назвал? Совсем, что ли? Вот она, слава. Их слушатели не знают, кто есть кто. Его, блин, снова с Горшком перепутали. Ага, они ж братья-близнецы, двое из ларца, одинаковы с лица. Отрок двухголовый... Хотя это вообще не то уже, понесло его в степь. Ну, ладно, может, хоть фанаты знают... А то обидненько.

Андрей изобразил какое-то вялое приветственно-прощальное движение рукой и соскреб себя со стула. Надо двигать в гостишку, может, бешеный его вернулся раньше. А если нет — искать придется. Концерт же вечером. А в одиночку не вывезет. Да и фанаты... Как ни крути, а Горшка ждут поболе. Настроение стало совсем кислым. Ну и рожа, должно быть, у Андрейки, что даже официантка испуганно шарахнулась, когда он ей попытался улыбнуться.

По пути решил в уборную заглянуть — мочевой давно уже сигналы передавал, да и рожу неплохо бы водой сполоснуть, может, так народ будет меньше пугать. А то она у него, судя по состоянию и реакции окружающих, соответствует настроению.

Как встал, кстати, так и обратил внимание на свою одежду... Точнее, не свою: эти плащ, джинсы и потасканный свитер он хорошо знал. Да, только не носил — видел постоянно на Михе.

Теперь ещё более звенящие в башке вопросики появились: какого хрена он в Михиных шмотках? За каким фигом они переоделись? Или это Андрей нашел Миху, за каким-то хреном раздел и шмот его на себя нацепил? Ну кордебалет какой-то вырисовывался! А не принял ли вчера Князь наркоты? Раз так память отшибло, а, блядь?!

Голова от таких раздумий болела все больше и больше. Страшно стало. Счастье, что сортир нашелся быстро. Хотя счастье и в том, что он вообще присутствовал в этом заведении. И даже почти не разбомбленный.

Пришлось себя встряхивать, уговаривая: «Хорош, Андрей, научись довольствоваться малым! Об остальном подумаешь потом».

И у него почти получилось — после того, как отлил, жизнь сразу стала казаться прекраснее. Хотя с пьяных похмельных глаз, видимо, показалось, что его тело ну... несуразное какое-то. Будто и не его вовсе. Некоторые части тела были подозрительно большими. А пол слегка дальше, ага.

М-м, алкашки явно было слишком много. Про возможную проклятую наркоту думать он себе запретил. Всё! Андрей твердо решил ополоснуть опухшую, по ощущению, рожу и сваливать.

Замызганное разводами и трещинами зеркало, по счастью, здесь тоже было. Или к несчастью. Потому что узреть вместо привычных черт лица Михину помятую рожу в собственном отражении было... Тем ещё кошмаром.

Князь пару минут просто лупил глазами в отражение, ощупывая свое или не совсем, а точнее, вовсе не своё лицо руками, а потом, заорав, шарахнулся так, что впечатался с размаху в стену противоположную. И мгновенно осознал всю херовость положения. Это не сон — во сне больно не бывает! Значит, остается признать тот сумасшедший дикий факт, что он... Миха, блядь. Он каким-то образом очутился в Михином теле.

Но так не бывает, да? Невозможно, абсурд, какая-то хрень. Андрей не хотел верить, вот совсем. Может, сон? Глюки? Хмурый?!

Так, ладно. Андрей, сделав дыхательную гимнастику, попытался успокоиться: от паники ничего не поправит. Если бляздец случился, его надо принять и искать... Хотя б тело свое искать!

Логично, что если он в теле Мишки, то Мишка в его, так? Наверное. Значит, надо что? Мозг выварил, что надо найти Миху и там уже авось придумают, как вернуться в родные тушки. Потому что провести остаток жизни в подобном облике не был готов Андрей, несмотря на все явные... э-э-э... плюсы. Он смущённо посмотрел вниз. Башка от такого движения ответила тошнотой.

Он не стал ей в этом отказывать. Токсины надо выводить... Проблевался от души и отправился к выходу.

Видимо, в армейке его крепко натренировали, раз Княже сумел-таки взять себя в лапы и почесать в гостишку. Разбираться, блядь! Искать сбежавшую голову, туловище и все остальное, короче.

* * *

Утро начиналось не с кофе. Впрочем, оно у него редко начиналось с подобного буржуйства. Чаще — с быстрого выпивона, чтоб на ноги встать, или отнесение себя куда-то в ближайшую рюмочную, где и причаститься слегонца и пожрать можно — в этом и заключалось Мишкино приведение тушки в порядок. Опохмел в жилу и, коль не помогло, то вперед с песнями на точку... Не репетиционную, правда. Здоровье подправляющую.

Хотя последнее утверждение, безусловно, вызвало бы ярость. И у отца, и даже Андрюхи. Но как иначе, если так оно и есть. Без некоторого рода манипуляций анархист не воскреснет. А воскреснуть надо. Жить надо. Как бы тошно все ни казалось. Хотя не всегда тошно и не всегда казалось. Вот и сейчас не тошно. Вот совсем. И тушка прям никаких бедственных сигналов не подает. Редкий момент, ё-мое!

Вообще, а хорошо лежит! Да, именно лежит. И не в гробу, красавец этакий, как чуточку успел испугаться, ибо ничего почти не болит и мягонько так — это ж неспроста!

Койка удобная, в смысле, лежбище. Уж ему ли не знать. Хотя за всю гастрольную жизнь настропалился отрубаться на мало-мальски ровных поверхностях. Один раз даже в кроватке в детском садике заснул. Андрюха потом фотки показывал: лежит такой не плюшевый Мишка на розовом одеялке. Кен недоделанный. Тьфу, е-мое, попса и милота с розовыми пони, заебись просто.

А сейчас вообще, считай, с комфортом устроился. Лежбище — в меру мягкое, по росту. Постельное белье имеется, пусть и не новье. Ну, они люди не избалованные. Другой вопрос, как вообще оказался здесь.

Да, глаза продрав, узнал обстановочку. Номер в гостишке, где они вдвоём с Андро проживали. Приехали опять в какой-то Зажопинск, привезли себя и музло. А что, здесь не люди, что ли?! Люди! Им тоже качественный панк-рок нужен, понимаешь, да? Так что приехали, да. И встретили вроде хорошо... Или не успели они отыграть? Что-то Мишка запамятовал. Да и неважно.

Успели — хорошо, не успели — отыграют, отпрыгают, все зашибись будет! Коли приехали.

Короче, в кассу все. Все да не все. Мишка помрачнел, ибо вспомнил ясно как день божий и биографию Вишеса, что вчера они опять с Андро круто поцапались.

Тот, блин, оскорбился, морду сделал, что Мишка посмел к его Акустическому придраться. Ага. Так Мишка и не придирался бы, если бы тот не начал ересь гнать, что мало, мол, текстов из альбома берут! Да куда больше-то? ВИА имени Арбузной корки и звонких кок создавать теперь, что ли?

Нет... Хотя, признаться, многие слушатели, как ни стремно, вовсе не прочь были б. Вот и закралась мыслишка, что Андро тяготится им, Мишкой. Захотелось Княже одному по сцене скакать...

Вот и не стерпел Медведь, заревел Медведь. И на лучшего друга налетел, блин. Зачем? А хуй его знает.

М-да, нехорошо получилось, как ни крути.

И вот тем более: какого хрена сам Мишка в номере очутился, да еще и с полным провалом в памяти по части вчерашнего вечера? Да и ночи тоже. Потому что спор — помнил. Как ушел в ночь искать водку да дурь — тоже. А вот что было после — здесь все. Мозги отказали, память утеряна безвозвратно. Ноль, пусто, ничегошеньки не помнит. И самое странное, что сие для него не странно, а странно иное. Его неприлично хорошее самочувствие при почти полном просере в памяти. Вот как так-то, е-мое?

Ну ладно, предположим, все же Князь его где-то, пьяненького, выцарапал и в номер привел. Хорошая версия? Хорошая. Благо, что и тушка хоть и не болела, но ощущалась странно. Может, отлежал и не чует почти ничего. Может, отдубасил кто, и его в травме обкололи чем... Ну тогда хорошо, что не в аквариуме проснулся. Там бы совсем фигово было бы.

В общем, годная версия. Только было одно небольшое «но»: Андрюхи, как убедился Мишка, в номере не было. Не просто сейчас не было, а вообще следов пребывания. Вторая кровать — кстати, его, Мишки, стояла не тронутая. На ней даже так и стояла неразобранная сумка со шмотками. Миха сам вчера, как заселились, на кровать кинул и не трогал больше.

Не, херня какая-то получается. Совсем херня. Андрюха разобиженный, обидки в жопу засунул, да и пришел, его нашел, как всегда, в номер приволок, на свою кровать свалил и сам свалил? Что за, блядь, бать Тереза на минималках?!

Что, так не хотелось с Мишкой в одном номере быть? Или, может, бабу себе нашел? И у нее развлекался? Да ну, не. У него Алена ж. Семейный человек, зная Андро — не станет он такое творить. Творил, конечно, раньше, но так, не шибко афишируя. А здесь и сейчас... Странно как-то.

Пожалуй, самое популярное после пробуждения слово. Странно. И комната странная. Выглядела как-то странно. И солнце под странным углом светило. И дыхалка собственная работала странно. И руки, коими Мишка, будто лягушонок в прудике, перебирал, были странными. Какими-то не такими. Может, правда отлежал?!

Но честно, хуй с ними, с руками, в горле засвербело при мысли, что Андрюха его нашел и после уже кинул. Обиделся крепко, стало быть. А приволок, потому что бать Тереза, святоша Хренов...

Значит, просто ушел. Потому что невыносимо стало. Может, в номер к пацанам... Пусть лучше туда! А то вдруг он... Насовсем ушел? Что тогда делать?

Мишка приуныл. Грызло, опять его поедом ело, что Андрей-то может и без него, без Мишки. Вот вычеркнет из жизни, тогда только и останется, что сесть и завыть.

А может, просто сдохнуть тихо, потому что больше никто не придет и из гадюшника не заберёт. Скажет потом, что напоследок забрал, а дальше сам — плыви как знаешь, ага.

Эти мысли Мишку прям подорвали: надо найти Княже, все прояснить, если надо — за уши обратно в группу притащить. Так что погнал Миша собираться и в божеский вид себя приводить. Все-таки в чумном виде только милостыню просить, а этого никогда не будет, е-мое.

Отметил, как вскочил, что вчера потолки казались ниже. Вероятно, с пьяных глаз. А сейчас протрезвел и вот так вот.

Да уж, протрезвел феерично быстро. Удивительно хорошо и странно себя ощущая, погнал Миша в туалет, где и вырубился из реальности вторично.

Потому что — реально, как сюжет из песни их пока не сыгранной, из зеркала на него смотрел Княже. Нет, не в зеркале был, не рядом стоял призраком одиноким, а четко был виден на одном-единственном туловище, стоявшем в ванной. На Мишкином. Впрочем, может, и не Мишкином — габариты-то тоже Князевские отмечались.

Вот что за хуйня с руками произошла... Поднёс ладонь как во сне к морде и рассмотрел получше. Так и есть не Мишкина ладонь. У Мишки мозоли от другого, не от карандашей, а от струн. Да и вообще... Миша, как дурак какой, ущипнул... Себя. И да, боль почувствовал он, только вот рука не его.

Да, так его ещё ни одна дурь не вставляла!

Понятное дело, что от таких дел и отпрянул Мишка, в ногах коротковатых хрен знает как запутавшись. С непривычки. Ну и треснулся закипавшей головушкой об полотенцесушитель. И все стало черным, непроглядным.

* * *

Он мнил себя человеком интеллигентным, вообще-то, но тут иначе было не высказаться. Ведь это весьма пиздато и просто всрато, когда утро начинается не с кофе, как обычно, а с крепких объятий. Мужских, блядь, судя по волосатым рукам.

Реник, он же Саша Леонтьев в миру, вздрогнул и аккуратно попытался смыться из кровати или просто слиться с простыней. Это ж как надо было надраться, чтоб с мужиком в кровати кувыркаться? Может, не дошло до этого? Ну, того самого, а? Он же не из этих. Ну, не пидор, чай!

Эпизод «Новая надежда» зажёгся в подкованном кинематографом сознании, но не тут-то было.

— Машунь, ты куда? — раздался позади голос... Гордеева!

Ситуация становилась всё хуже и хуже. Насколько это можно было представить. Положа руку на сердце, проснуться с незнакомым парнем в постели почти не страшно.

Разбегутся, постараются забыть. Проснуться с одним из парней из группы — чуть хуже. Можно все на лютый перепой списать. А вот проснуться с собственным директором, да ещё и окликаемым именем его почти жены — это катастрофа.

Да еще и у того, кто явно демонстрирует склонность к женскому полу и ярое отношение к, кхм, нетрадиционным отношениям. Выпрет, блять, из группы, если не прикопает. Кстати, а что тот Машку кричит-то? У них же тут... По спине пробежал холодный пот. Не тройничок?!

Гордей та ещё мразота ревнивая. За Машку прикопать может.

Короче, ну вы поняли, что всё было бы не столь мрачно, если б это был кто-то другой. Не Гордеев. И не с Машкой-скрипачкой на устах. А тут... Сашка моментально вспотел, представив, как его закапывают после многочисленных увечий. Не стерпит такого позора.

Он дрожащей рукой потянул на себя одеяло — заодно хоть прикроется. А то лежит тут голым. Незащищенным. Хотя инстинкты и кричали, что драпать надо, но куда драпать, если рука не отпускает, а вырваться не удалось. Так же... Хоть сиськи прикроет.

И вот тут наступило оно. Осознание, что это не просто пиздец, а пиздец в квадрате, если не в кубе. Потому что прикрывал он вовсе не свое тело. У этого тела была грудь (красивая, блин!), жопа привлекательная, тонкая талия и вообще! Оно было женщиной! Не резиновой. Настоящей. И более того — лёгкое щипание за сиську показало опытным путем, что больно стало ему Лосю, Ренегату и просто Сашке.

Вдобавок вопль, прозвучавший, кажется, на всех этажах гостишки, был пронзительным и тоже женским. Реник шарахнулся с треклятой кровати, будто ему кто пенделя дал.

— Маша, Маш, — щурящийся Гордеев вскочил следом. Даже не потрудившись замотаться в одеяло. И тут уже новое озарение, что не он один голый лежал, а...

Ну да, ну да, хороший калибр... Реник взвыл пуще прежнего и ринулся, коль его выпустили удачно, сука, в единственно доступное безопасное место — в ванную.

Там уже, увидев отражение в зеркале — Маша, блин, реально, Маша, скрипачка их, сполз по стеночке и попытался слиться с кафелем. В голове было пусто и гулко, как в барабанах у Пора.

* * *

Утро началось с вопля, пронзившего этаж. В номере, где обреталось самоназванное пушечное мясо рок-н-ролла — четверо музыкантов группы «Король и Шут», а именно Балу, Пор, Яшка Цвиркунов и Сашка Реник, от такого крика вскочили все разом.

— Что происходит? — Маша первой выдохнула что-то связное, и это не относилось к крику. К очень знакомому, чтоб его, крику. Но мозг был слишком сонным, чтобы это докрутить, а потому Маша, скрипачка, пока просто в тихом ужасе осмотрелась.

Она не могла понять, каким образом очутилась в комнате у парней, да ещё и без своего Сашки! Боже, Гордеев её убьёт! Маша не понаслышке знала, каким зверем может быть последний. Ревнивым собственническим зверем. Катастрофа!

Впрочем, вопль, пробудивший всех, быстро перестал волновать слегка проснувшиеся умы присутствующих. Маша увидела, как растерянно ощупывает свой хаер Шурка Балунов, оттягивая и рассматривая длинные белые прядки. Выглядел басист так, будто только что их увидел. А не осветлял регулярно с её, Машкиной, помощью. Странно. Как-то много странного разом.

— Саш? — позвала, тут же исправившись (Саш в их коллективе было многовато). — Балунов!

Однако тот, видимо, находился в сильнейшем стрессе, потому что даже голову в ее сторону не повернул. Зато откликнулся другой Саша — Поручик, который так же странно пытался оглядеть собственное тело, вертя головой так, что, казалось, она вот-вот оторвется.

— Чё тебе, Сань? — вопросил Пор. — Отстань, Реник, не до тебя сейчас...

— Это я, Маша, — Маша перестала понимать, что происходит. Ну какой она Саня?! Тем более Реник, который ее больше в два раза, наверное. Это издевка какая-то? Или с ним что-то тоже случилось, раз он так заговаривается?

Тут уже прекратили свои занятия все разом. Маша неуютно поежилась: во взглядах всех трех парней читался страх, а в глазах у Яшки Цвиркунова ещё и дикое непонимание. Возможно, даже желание вызвать дурку.

Он даже пару шагов назад сделал, упершись в шкаф. Как не перекрестился-то... У Маши было стойкое ощущение, что только это и остановило его: будь путь отступления длиннее, Цвиркунов точно бы проделал его весь. И да, может, и перекрестился, если б думал, что поможет от этой... Чертовщины.

— Это шутка какая-то? — первым отмер Пор. — Коллективный гипноз? Почему, блядь, я выгляжу как Пор, а ты, Лось, утверждаешь, что ты Маша?

И вот тут-то Маше стало страшно. Даже страшнее, чем гнев мужа, обнаружившего ее с тремя мужиками в спальне.

Потому что осознание произошедшего уже проникало в сознание, но верить в такое она решительно отказывалась. Не в сказке живут! Такого не бывает!

Она тихонечко ощупала себя под взглядами коллег по сцене. Привычных форм не нашла, а вот непривычную в штанах — очень даже. Отчего и поменялась в лице. Впрочем, не она одна... Видимо, дошло до всех разом. Сильнее всех попискивал от непоняток с тихим: «Да вы все ебнулись!» — Яша...

Ну или стали верить. Маша даже себя крепко ущипнула — ну а вдруг сон все же? Боль и красное пятно на огромной грубой руке, очевидно, собирающееся стать синяком, развеяли последние сомнения.

Перестав оглядывать, да и ощупывать себя, Маша кинулась сначала к окну. Не с целью выхода оттуда от безысходности надвигающегося пиздеца, а как к ближайшему предмету, способному отражать.

Но утреннее равнодушное солнце масштабы трагедии высветить не пожелало, потому Машуня сперва ломанулась (а другого слова в этом лосином теле подобрать невозможно!) в ванную, а потом, бросив мельком взгляд в зеркало, на выход из номера, расталкивая суетящихся и явно паникующих мужиков.

Столкновение с самой собой, точнее, со своим телом в коридоре гостиницы, стало закономерным итогом всех этих истеричных действий, вызвавших не менее истерический смех. Хорош, что не падение на пол. Потому что грохот бы вторично разбудил бедную гостишку.

* * *

Собрались все пострадавшие от сказочного непонятного беспредела в номере Гордея. Реник-Маша вцепился одной рукой в бутылку водки, время от времени прикладываясь к ней, другой рукой — в гриф собственной гитары, словно это было последнее, что помогало ему держаться. Хоть и нежные, не привыкшие к струнам, а только к смычку пальчики, мало что могли сыграть без риска устроить тут кровавую жатву.

В то время как уже Маша-Реник испуганно жалась к Гордееву, несмотря на постоянные попытки последнего отпихнуть девушку, точнее, парня. Со стороны смотрелось комично и неуклюже, но участникам группы было не до смеха. Это был пиздец какой-то.

Единственный, оставшийся в своем теле (не считая директора!) — Яша, всё еще стрелял глазами по сторонам, очевидно, намереваясь при первой возможности сделать ноги из этого маразма. А то вдруг это заразно... И они с Гордеем дружненько махнутся телами, блядь.

Впрочем, существовала и иная опасность. Например, все остальные музыканты группы время от времени бросали на него злобные завистливые взгляды. На него и на Гордеева — тот ведь тоже сохранил свое «я». Правда, в отличие от их директора, Яша уже успел выслушать тонну претензий на тему как раз сохранности собственной тушки. «Почему он, а не я?!» — читалось в каждом взгляде.

— Какого хрена? — повторял раз за разом мечущийся по комнате Миша-Князь, у которого на лбу виднелась нехорошая такая шишка, почти рог у единорога, блядь, что было бы забавно, не будь всей остальной хуйни вокруг. — Что делать, а?

— Кто виноват и что делать, — меланхоличный Андрей-Горшок растекся, словно кот, в кресле и явно смирился с судьбой. А может, просто его с непривычки хреновило в их самой потрепанной и хронически проспиртованной тушке.

— Чего ты сидишь, а? — Миша подлетел к нему и лихорадочно затряс. — Андрюха, это пиздец, сам-то понимаешь?

— Уймись, Миха, — Князь, с трудом вынырнув из состояния меланхоличной смиренности, отцепил от себя руки своего друга, пока они не добрались до горла. До их общего в данный момент, вообще-то, горла.— Мы что сделать можем?

— А надо, надо, Есенин, блин! Е-мое, это ж катастрофа! Мы как играть будем?! Петь, кутить?! — вызверились, Миха улетел в порыве ярости в другой конец номера, но орать не прекратил.

— Мишка прав, — веско заметил Гордеев. — Надо делать — у нас концерт вечером. Нам бы через пару часиков чекнуться уже. А то неустойка, господа, порядочная. Как хотите, а играть надо.

Ну да, сука. Кто о чем, а этот чёрт хитрый о деньгах и неустойках.

— Какой концерт? — возопил тонким девичьим голоском Реник-Маша. — Как мы играть-то будем?! Эти, — он кивнул на Мишу и Андрея, — вполне себе взаимозаменяемы. Просто споют другие части песен. А мы?! Как мы перформанс объясним такой?!

Ему согласно поддакивали, кивая, и Балу-Пор, и Маша-Реник.

— Концерт состоится, — жестко обрубил Гордеев. — Деньги от оргов уже получены, поэтому инструменты в зубы и играйте. Как хотите, но чтоб на сцену выползли и что-то выдали. Ведь от перемены мест слагаемых, — он дико ухмыльнулся, цитируя математику первого класса, — сумма не меняется, — и загоготал. Сволочь.

— Но... — попыталась возразить Нефёдова, чей голос в нынешнем теле ну никак не вязался с интонацией ласкового обожания к Гордееву. Да и с игрой на электрогитаре тоже. — Саша...

— Умолк...ла! — гаркнул Гордеев и вышел, хлопнув дверью.

— М-да, — вздохнул Балу-Пор, подозрительно быстро принявший правила игры. — И ничего не поделаешь. Погнали, парни. У нас есть немного времени, чтоб хоть как-то сыграться в новых ролях.

И никто ведь не вспомнил о разговоре накануне, который вел этот... Кот.

Как и никто в лице директора, например, не обзванивал местных гадалок и медиков, чтоб попытаться исправить ситуацию.

Сугубо деловой подход. Вот деньги, вот стулья, то есть концерт. Отыграйте, а потом посмотрим. Охуенно, блядь.

* * *

Надо честно признать: они попытались. Не срывать же концерт... Не из-за бабок. Из-за идеи. Люди, может, их годами тут ждали, правда, где тут, все дружно забыли, ага.

Ну так, ладно, они пытались, да. Разбившись на пары, репетировали. Только, если у музыкантов на удивление хоть и все через пень-колоду, но шло, то у фронтменов, скажем так, взаимозаменяемых, был полный ахтунг.

У музыкантов вроде как мышечная память работала и то, что хоть и инструменты разные, а играли одно... Кое-как, конечно, продираясь сквозь волны критики и отпускания шуточек друг о друге, но в целом получалось играть. Если народ чуть выпьет, то и не заметит никто.

А вот фронтмены, увы, чем дальше в лес, то есть в процесс работы над образами, тем больше дров они грозили наломать. Миша-Андрей, чертыхаясь, пел «Скалу» и «Куклу», периодически переходя на мрачный тон и какое-то запредельно зверское искажение лица Андрея.

Вот уж реально выпустишь его — потом через десять, двадцать лет люди в комментариях под записями напишут: «В Князя Горшок вселился, какой веселый концерт!» И ведь, черт возьми, будут правы. Только забавного в этом ничего не было. Ни для парней во всяком случае.

В ответ на это искажалось уже, правда, страдальчески, лицо самого Михаила, под влиянием Андрея, крайне раздосадованного еще и тем фактом, что любимый финт бровью на Михином лице тупо не получается, хоть ты тресни. А прищур, прищур тоже не такой выходит. То, что в Мишкином исполнении его тушка выглядела дурак дураком, смущало не меньше, но Андрей честно пытался притерпеться. Как и к тому, что хреновило его все сильнее, но он предпочитал перетерпеть, чем улакаться обезболивающего в виде водки.

Им сейчас нужна была трезвая голова. Ему особенно. Следить, чтоб Миша и его собственное тело ничем не накачал в погоне за привычным. Нет уж... Хватит. Баста. Что, впрочем, ему не мешало ворчать, подначивать и припоминать давящую ссору.

— Нет, ну Миха! — то и дело слышалось из их уголка сцены. — Ну я не так же, блин, пою. У тебя уже какая-то депрессивная хуйня получается!

— Хочешь сказать, что твоя песня суицидников не должна так звучать? — зверел Миша. — Давай ее радостно горланить подпрыгивая. Гимн же! Только не шута, а дебила, е-мое!

— А, то есть вот так ты меня видишь? Весёлым дебилом?! Клоуном, ещё скажи! — Андрей от такого аж встряхнулся да и ушел от флегматичного отвисания и бросался в бой словно тигр. — Ну да, ну да, мы ж только слышим мрачняк. А надежду, а веру, а сожаление — это все так, пустое. И вообще, это песня не о бросании с края скалы, не надо же так в лоб все понимать!

На это Миха лишь выгибал бровь (во гад! Пользуется!) да продолжал петь. Абсолютно ничего не меняя. Манера бесячая именно на таком голосе и лице. Ну не вяжется. Будто зеркало кривое.

Князь не знал, что его больше бесило: упертость эта, или же... вот эта, выгнутая, словно в насмешку, бровь. Он и не думал, кстати, что со стороны это может смотреться так, будто выглядит крайней степенью упрямости и самодовольства!

Что ж, Андрею к говнистости не привыкать, тем более состряпанной на его же мощностях, поэтому он просто репетировал, скажем так, партии Михи. Стараясь попадать в манеру исполнения. Честно, заметьте! Он, в отличие от кое-кого беззубого, хотя бы старался! Прикладывал усилия.. Но... Куда ему, дебилу, до гения, блядь!

Стараниями своими, видимо, выводил последнего из себя. Окончательно.

— Что ты творишь, а? — то и дело прокатывался рык над сценой. — Какого лешего? Это уже дуракаваляние какое-то! Ты нормально давай!

И Миха рьяно брался за дело, показывая и объясняя своему непонимающему или делающему такой вид товарищу, где он именно не прав. И все начиналось вновь. В пылу жаркого спора припомнили обе стороны все огрехи, грешочки, грехи, преступления противоположной стороны. Но прогресс хоть и медленно, но шёл... Потому что... Ну просто потому что. Не будь они в ссоре, могло бы получиться даже интересно. Как шоу пародии. Круче, чем у Джима Керри и кого-либо еще. Но вот беда... Никакая это не пародия. А их новая реальная, сука, жизнь.

Если вообще со стороны на их побоище музыкальное глянуть, то гораздо лучше шло дело у Маши и Реника. Первый час они, правда, смущались и вообще не понимали, как им провзаимодействовать.

Главным образом Реник паниковал. Так, в очередной раз, когда Маша поправляла ему скрипку, показывала всё вновь и вновь, он сорвался:

— Это невозможно! Не учатся люди за пару часов тому, что делают много лет!

— Можем сегодня без скрипки выступать, — пожала плечами Маша.

— Нет, совершенно невозможно! — от этой идеи Реник запаниковал еще больше. — Как мы будем-то? Без скрипки совсем по-другому звучит музло!

— Ну надо же, — притворно возмутилась Маша-Реник, кажется, вываливая давнюю обиду. Вот как и у Мышки на Лося была припасена не крупа, а затаенное. — А не ты ли недавно говорил, что скрипка в группе не нужна, и вообще, мы играем рок, а не в консерватории концерты даем. Нам тяжеляк надо гнать, — на последних словах голос ее дрогнул, она остановилась, прикусив губу. На лице Леонтьева выглядело это... Ну просто выглядело. Хоть сейчас бери и снимай в полицейской академии в баре «Голубая устрица».

Реник же от всего этого почувствовал фантомную боль от прикушенной на своем теле губы:

— Как узнала? — мрачно спросил. Честно Реник-Машка в фиолетовых концертных колготках и короткой юбчонке, выглядел... Ну как минимум будто ему холодно. Юбчонку постоянно вниз одергивал и руками себя обхватывал, пока скрипку ему не всучили.

— Услышала случайно, — Маша-Реник дрожащими руками взяла непривычный для себя инструмент. — Ну вот, один концерт уж точно переживете без скрипки. Уверена, сумею уговорить своего Сашку. А еще бонус, — она сжала губы, — слушатели ваши увидят Машу не со скрипкой, а с гитарой. Может, за таким, слегка кровавым зрелищем не заметят и остального, — она кивнула на ругающихся Миху и Андрея и пытающихся репетировать недалеко от них Балу и Пора.

— Прости, Маш, — резко и быстро сказал Реник-Маша. Не стал развозить ничего про то, что во избежание кровавых жертв можно и медиаторов надыбать. Пошел к сути и не прогадал ведь нынче Лось в Мышином теле. — Дураком был! Придурком, каких поискать. Позавидовал, что внимание перетягиваешь, все слушатели скрипкой восхищаются. Вот и погнал пургу. Один раз, может быть, сработает трюк с гитарой, но группе нужна скрипка, ты, Маша нужна. Маша, скрипачка из «Короля и Шута»!

Маша-Реник не могла не улыбнуться на такую пылкую речь.

— Принято, — она хлопнула Реника-Машу по плечу и вдруг застыла.

Нет, никаких громов и молний и прочих киношных спецэффектов не прозвучало. Просто в один момент они с Реником вдруг поменялись местами.

— Пипец! — непривычно выдохнул Реник, ощупывая ставшее вновь его тело.

— Сашка! — Маша сообразила первой и радостно запрыгала вокруг Лося. — Вот оно! Мы нашли способ все исправить.

Этот возглас привлек внимание всех остальных «перепутавшихся» и просто рядом стоявших (как бедный, не знавший уже кого разнимать Яша) членов группы. И вскоре они уже собрались вокруг Реника и Маши.

— То есть, нужно просто поговорить, прорешать типа проблемы? — недоверчиво спросил Князь. — И все?

— Более чем уверена, — кивнула Маша. — Вот, смотрите... У нас были разногласия с Сашей Леонтьевым, Пор и Балу в последнее время на ножах, подкалывают и язвят друг над другом. Ну а эти двое... — она махнула рукой в сторону Миши и Андрея. — Вы и сами все знаете, видели, как вчера они в очередной раз поссорились. Вот и...

Она недоговорила, но спорить с ней не стали. Если даже и не права девчуля их, то попробовать однозначно стоило. Хуже не будет.

Это читалось и в лицах, и в делах. Перебивать друг друга, когда все так близко к самому себе — самая скверная идея. А вот понять и простить — способ хоть как-то выжить в этом злом, дерзком и непонятном мире.

Надо сказать, что у Балу с Пором получилось достаточно быстро, что подтвердило теорию Маши. Правда, на людях, то есть под напряженными взглядами остальных членов коллектива, выходило из рук вон плохо: Саша Пор отмалчивался, Сашка Балу больше наезжал. Видя это, Маша решительно сказала:

— Так, парни, — она буквально за шкирки взяла и подтолкнула к дверям несладкую парочку. — Идите, поговорите отдельно. Спустите пар, двиньте друг другу, если надо! Но чтоб вернулись в своих телах! В принципе все так и произошло... Сработало это волшебное красноречие их почуявшей уверенность лосиную Мышки! Ну а до тех пор...

Дождавшись, пока эти двое скроются с глаз, она развернулась к Мише и Андрею:

— Теперь вы! — тонкий пальчик сильно ткнул в грудь сперва одного, потом другого. — У вас проблем больше всех, так что мы все будем репать, звук настраивать, а вы вон в тот дальний уголок и общаться словами через рот, слушая друг друга!

Видно, им и самим хотелось все решить быстрее, потому что как иначе объяснить, что Миха-Князь послушался и, ссутулившись, послушно пошаркал в дальний угол. В то время ка, присвистнув такой Машуле, Андрей-Горшок бодрым кабанчиком потрусил следом.

И вот тут быстро стало понятно, что Андрей и Миша договориться не могут. Они пытались — надо честно признать. Но попытки все высказать друг другу превращались в обвинения, после которых пропасть, казалось, только расширялась.

Эти две чудные головушки, что столь часто переплетались, ныне попросту напоминали закусивших удила лошадей, которые знали, что мчат в бездну, но затормозить не имели сил.

Или не хотели. Не дошли до нужной точки то ли кипения, то ли готовности, но что-то им мешало порешать свои дела и обрадовать всех возвращением на круги своя.

Уже вернулись и махнувшиеся обратно тушками Балу с Пором, а эти двое никак не могли договориться. Что было особенно странно, так как несмотря на ссоры, они всё же достаточно часто понимали друг друга... А раньше и вовсе, по меткому выражению Балу, жили друг у друга в головах.

Как бы то ни было, но бесплодные усилия нужно было сворачивать: вечер, а с ним и концерт наступили слишком быстро.

Как-нибудь уж отыграют. Не впервой было этим двоим подменять друг друга, но впервой петь друг за друга вместе. Так странно, но вместе с тем... Слагаемые те же, с чего сумме меняться?!

Заумную болтовню Реника про синергию быстро заткнули. Надо было пережить концерт. А дальше уже смотреть... Там Гордей нашёл адресок какой-то бабки...

Рано или поздно поменяют местами. Ну или нет. Тоже у худа есть добро. Андрей хмурому бой объявит, а Мишке хотя бы первое время будет мучительно стыдно чужое тело ставить этой гадостью... Может статься, таким дивным способом все и спасутся. Пусть и не совсем в себе, м-да.

* * *

А часом позже слушатели в зале орали, шумели, кричали, в общем, творилось привычное буйство. Музыкантов на сцене еще не было — они все собрались в комнатке задрипанного ДК, которую им выделили под «гримерку».

— Так, парни, — Балу разрушил неловкую тишину. — Надо как-то отпрыгать этот концерт, иначе Гордей нам головы поотрывает. Потом уже будем разбираться с остальным, — он выразительно посмотрел на Мишу и Андрея, что хоть и стояли рядом, но выглядели... Ну, в общем-то, даже рты не открывая, выглядели так, что все было понятно. Больно мимика выразительная. У обоих.

— Хорошо хоть мы в своих телах, — мрачно констатировал Лось.

— Сыграемся, — Андрей-Миха пожал плечами. — Предлагаю... Мих, не спорь, блин! — не выдержав, заткнул начавшего что-то говорить Горшка. — Предлагаю, чтоб мы пели каждый свое. Ну типа как если бы всей этой ситуевины не было.

Предложение было неожиданным, но это можно было объяснить. Перформансом, шуткой, да чем угодно. Все лучше, чем насиловать мозги друг другу и уши остальным.

— А если будете лажать? — тихо спросил Яша.

— Что, впервые, что ли? — внезапно поддержал Андрея и Миша. — Как будто раньше не было, когда не вывозили. В общем, отрываемся по максимуму, а там уже будь что будет.

Решительно кивнув, все двинулись на сцену. Миша же в каком-то порыве (возможно, собственническом, но, блядь, не таким способом он Князя удержать хотел, видит Ктулху, не таким!) придержал Андрея в гримерке:

— Не ссы, Андро, — он закинул на него свою, точнее, Андрееву лапу, — прорвемся, да?

— Прорвемся, Мих, — потащил к сцене своего друже Андрей.

На сцене они быстро распределились по своим привычным уголкам. Ну как привычным... Для внимательных фанатов могло стать совершенно неожиданным, что Горшок неожиданно оказался с левого края сцены, а вот Князь — с правого. Даже не так — пока Горшок отирался с краешка, Князь занял позицию по центру.

Но и это, пожалуй, было не самое удивительное, что увидели в тот вечер ярые поклонники группы. Горшок, обычно летающий по сцене, застыл, почти не отсвечивая. В глазах его была видна крайняя степень растерянности. Злые языки потом утверждали, что просто один из фронтменов группы сильно перебрал. Или не только. Спорили лишь о том, что, кроме алкашки, плескалось в крови у Горшка.

Впрочем, Князь тоже немало удивил фанатов. Вместо того чтобы спокойно, как обычно, отпеть свою часть, он носился метеором по всей сцене, почти падая в зрительный зал. Настолько разошелся, что даже музыканты группы пытались остановить этот живой хаос.

В частности, поймавшая от Лося не иначе вайбы уверенности Маша Нефедова даже закрутила шнур от скрипки вокруг неугомонного Князя, что, впрочем, не помогло. О да, этот концерт запомнился надолго. Даже спустя много времени будут появляться комментарии в духе: «Когда приняли оба, а накрыло по-разному».

Потому что споры, чем так вставило Князя, велись не менее ожесточенно, чем о Горшке. Дуркоманы в действии. Веселый концерт...

Для всех, кроме главных героев.

После концерта все долго молчали. Даже Гордей не стал уж слишком жестко прессовать. Ограничился одним «идиоты», брошенном второпях, и удалился с бутылкой коньяка. Про гадалку он промычал что-то вроде «сперва сами расколдуйтесь, а то еще на вас бабки тратить. Подождём ещё».

Миша с Андреем тоже нехарактерно не собачились. Слишком уж устали. Один от прыжков в непривычно здоровом теле, второй от болящего тела и наблюдений за тем, что творит Миша в его теле... Посему все решили отложить на утро дальнейшие попытки вернуть все на свои места.

Утро выдалось на удивление тихим. В номере гостиницы, занимаемом Андреем и Мишей, повисла такая тишина, муха, блин, маленькая птичка пролетит — услышат. Каждое крылышко как будет бзякать, ага.

Словно обитатели номера вдруг оба подумали, что даже одно слово могло спугнуть хрупкое равновесие, которое каким-то чудом установилось после концерта.

Миша сидел на краю кровати, уставившись в одну точку, а Андрей, прислонившись к дверному косяку, теребил рукав футболки.

Остальные музыканты разошлись кто куда: кто-то уже ушел грузить аппаратуру, а кто-то просто прикрылся внезапными делами, чтобы сбежать от этого безумия хотя бы на пару часов.

Особенно в этом усердствовал Яша. Яша, который невольно боялся кому-нибудь слово не так сказать, чтоб не попасть под это проклятие.

— Знаешь, — вдруг тихо произнёс Андрей, по-прежнему не глядя на Мишу, а рассматривая татуировку в виде своего давнего эскиза на чужой жилистой руке, — я ведь тогда, позавчера, когда ты ушёл, хотел пойти за тобой. Но подумал: пусть поостынет Горшочек, а то расколется, а осколками нас обоих посечет. Да и так злился, что не слушаешь, давишь, нагибаешь постоянно. А потом… Потом всё как-то пошло наперекосяк. Надо было все же пойти, — он пожевал губу. — Всегда ведь ходил. И ничего не было... А нынче вот... Поломалось что-то.

Миша хмыкнул, но не злобно или раздраженно, а с горечью какой-то:

— А я думал, ты рад, что я свалил и тебе, наконец-то, можно делать всё по-своему. Без моего вечного «не так», без моих криков, без этого… бардака. Знаешь, я даже хотел потеряться где-нибудь, ну, чтоб тебе спокойно жилось! — чуть жалостливо протянул Миша. Не планировал он, но слова сочились откуда-то из глубины души. Вместе с, кажется, желчью обиды. И страхом, что вот когда-нибудь терпелка отсохнет и Андрей не только следом не пойдет, он вообще от Мишки на тысячу замков закроется.

Андрей резко поднял голову:

— Ну ты и дурак, — протянул. А потом накинулся внезапно яростно. — Да ты что несёшь? Ты серьёзно? Да без твоего бардака вообще ничего нет! Ни группы, ни музыки, ни… Ничего нет. Ты же как этот… Двигатель, который вечно перегревается, но если его выключить — всё встанет. Кто сказал, что я хочу такой свободы без тебя? Я хочу свободы равной, понимаешь, Мих, чтоб себя ущербным не чувствовать, не думать, что я так, с боку припека, от которого лишь текстики ждут. Где-то там, — сделал Князь жест рукой. — С краю... На подпевках. Немножечко помог, и гнать его за сцену. Че я глухой, что ли? И слепой, по-твоему? — прикусил он чужую большую губу.

Миша криво усмехнулся, пропустив часть слов мимо больших теперь ушей:

— Двигатель, значит... Так и ты тож, е-мое. Вон как за свои хитяры воюешь. Хочешь, чтоб их больше было...

— Да не в этом дело! — Андрей шагнул ближе, уже совсем не сдерживая эмоций. Что он кипеть, что ли, не может? Не человек, что ли?! Может. — Просто я не умею по-другому. Я вижу, как ты горишь, и мне страшно, что однажды ты просто сгоришь дотла. А я не знаю, как тебя остановить, не сломав при этом. Музыка — это место, где ты меня ещё слышишь. Цепляешься. И поэтому я, в свою очередь, цепляюсь к каждой песне, к каждому аккорду, будто это что-то изменит. Будто если мы сыграем «Куклу» ещё раз, ты вдруг… не будешь так рисковать. Не сгоришь, Мих! — голос предательски дрогнул, пусть чужой, но нотки все Андреевские.

И тут уж хвала незнамо кому, но Князя услышали. Миша замер, будто его ударили, затем посмотрел пристально на Андрея:

— Ты думаешь, я не вижу этого? Как ты на меня смотришь? Как будто ждёшь, что я вот-вот сорвусь. От этого ещё хуже. Потому что я и сам не знаю, где граница. Но я не хочу, чтобы ты боялся. Не хочу, чтобы из-за меня ты прятал свои идеи, песни, мысли. Если ты считаешь, что акустический альбом надо играть — давай играть. Не потому, что я сдался, а потому, что ты имеешь право. И мы можем соединять в творчестве тяжеляк и лирику. Ну да, лирику, — почти смущенно сказал, увидев удивление Андрея. — Рок и в лирике хорош, между прочим! — свистящий шепот выдался на редкость пробирающим в тот момент.

Андрей выдохнул:

— Спасибо, что сказал. Даже если ты сейчас просто из жалости… — он опустил голову. Что-то его расклеивало. Может, физическое состояние, может, душевная вымотанность. Будто нервы взяли и вытянули, будто струночки, а потом на кулак намотали и разом дернули.

— Не из жалости, — перебил Миша, вставая и делая шаги ему навстречу. — Просто я снова тебя услышал. И понял, что ты не против меня. А со мной. Даже когда мы орём друг на друга, — он широко улыбнулся, а на щеке что-то блеснуло.

Андрей это заметил и дернулся было, когда понял, что находится в схожем состоянии.

Только один робкий шаг навстречу сделал и замер.

Теперь они стояли друг напротив друга, и в этот момент между ними не было ни вражды, ни недосказанности — только усталость и какое-то новое, непривычное понимание.

И тут воздух в комнате будто сгустился, задрожал, невидимая рябь прошлась по комнате. Миша почувствовал, как его тело на мгновение стало чужим, лёгким, будто он на секунду перестал быть собой. А потом — вернулся. Ощущение было странным, как будто он только что вынырнул из воды, где задержал дыхание на слишком большое количество времени.

Андрей тоже вздрогнул, провёл рукой по лицу, будто стряхивая остатки сна, и вдруг замер:

— Мих… — спросил он уже из своего родного тела. — Это… Это что было?

Миша расплылся в широкой, настоящей улыбке:

— Мы вернулись, Андро!

За то, что Мишка не сказал тотчас же, что это надо отпраздновать, не отправился заливаться или того хуже — ставиться, Андрей был готов воздать хвалу не только творцу, но и вообще всем-всем причастным. И в первую очередь самому Мишке... Губы расплылись в довольной улыбке. А бровь счастливо взлетела вверх.

Все и правда вернулось на круги своя. Но дышать стало легче.

* * *

— Ну и как тебе эти двое? — Шут галантно подал своей прекрасной даме бокал вина и посмотрел на Хозяйку Часов с хитринкой. — Усвоили урок? Или нужно будет повторить?

— Им нужна была встряска, — улыбнулась Хозяйка. — Я верила, что они разберутся.

— В этот раз — да, — посерьезнел Шут. — Но не можем же мы им всегда помогать? Скоро уроки будут лететь мимо кассы, и тогда... — он печально вздохнул, бубенцы на его колпаке издали переливчато пустотный звук.

— Будем надеяться, что и в следующий тоже, — Хозяйка посмотрела на него с доброй улыбкой. — Они, конечно, очень упрямые оба, ослы страдающие, но... Пока не перестанут друг друга слышать, все получится. — она повертела в руке бокал. Видно было, что очень старалась хранитель искру оптимизма. — Скажи-ка мне, как ты думаешь, поменяли ли мы с тобой ткань времени?

— Поменяли, но не критично, — Шут вздохнул. — Дальнейшее в руках этих чудаков. Мы теперь можем только наблюдать... Второй раз вмешаться... — он вздохнул. — Можно, но рискуем порвать ткань. Или же они не усвоят урок. И риск будет бесполезен. Поэтому пусть уж как-то сами, — он чуть улыбнулся. — Большие ведь и не самые глупые мальчики. Если захотят, то и услышат, и докричатся друг до друга! — он вдруг бросил странный взгляд на Хозяюшку. — У нас ведь тоже с тобой поначалу было непросто. Но справились вместе, вот... Вселенные чиним.

— Это да, — спутница его чуть порозовела, а потом засуетилась. — За них! — подняла свой бокал Хозяюшка. — За добрых чудаков, которые способны сделать сказку былью! Пусть они правильно свой путь выткут!

Шут молча согласился. Неисповедимы пути создания полотна времени. И, быть может, один вечер сумеет изменить если не всё, то добавит нужных стежков в чудесную ткань старой доброй сказки.