Хроники крысолова (джен)

Промозглость и лютый холод расползались от кончиков пальцев, держащих принесённый сипухой утренний выпуск «Ежедневного пророка», до внезапно ставшего непосильно тяжёлым сердца, бившегося сейчас едва ли через раз. Он невидящим взглядом уставился в окно — в форточку как раз протискивалась очередная сова с письмом, видимо, от кого-то из членов Ордена, с кем он поддерживал осторожную связь.

Сова бросила скрученный пергамент на неаккуратную стопку писем, заложила вираж и вылетела обратно. Что ж, совы нынешним утром работали в авральном режиме, разнося по всей магической Британии одну-единственную новость, окрашенную разными тональностями: одни письма содержали умеренные соболезнования, другие же откровенно выражали радость от того, что всё наконец закончилось, пусть и ценой пары жертв.

Он едва ли понимал смысл всех этих посланий. С некоторым удивлением он уставился на «Ежедневный пророк» в своих дрожащих руках. Журналисты сработали оперативно.

Но Ремус Люпин предпочёл бы не знать о событиях предшествующей ночи приблизительно ничего.

Мрачная ухмылка скривила его лицо. Эта гримаса возникала всякий раз, когда он кидал взгляд на газету.

«Мелкий гадёныш…»

Ремус готов был придушить его голыми руками, если бы тот сейчас попался на глаза.

«Скоро ты всё поймешь».

О, Ремус понял. Пожалуй, даже больше, чем хотел того Питер.

Все дети, кроме одного-единственного на свете ребёнка, рано или поздно вырастали. ⁽¹⁾ А если ребёнку посчастливилось родиться волшебником, то он мечтал не просто вырасти, а поскорее поступить в школу магии и стать настоящим магом. Получить собственную волшебную палочку, научиться владеть ею так, чтобы повелевать магией и вызывать уважение приятелей и гордость родителей.

Кодрин Дэвис и был тем единственным ребёнком.

Когда в десять лет ему пришло письмо о зачислении в Дурмстранг в подготовительный класс, он был вне себя от радости. Родители только улыбались и качали головами. Им не хотелось терять рабочие руки в доме, но обученный волшебник в любом случае принёс бы куда больше пользы, чем простой помощник.

Кодрин происходил из небольшого рода, считавшегося чистокровным всего в третьем поколении. Но этой небогатой родословной хватило, чтобы его приняли в школу без лишних предубеждений. Родители занимались созданием и продажей волшебных музыкальных инструментов и в своем смешанном поселении имели хорошую репутацию. Кодрин не помнил, чтобы семья когда-то ругалась с соседями магглами или на них кто-то был зол.

Но в лето после нулевого курса Кодрину пришлось узнать, что причина для нападения порой и не нужна.

Именно тогда он перестал быть беззаботным одиннадцатилетним ребёнком.

В тот день погода был ужасной. С самого утра поливал дождь, небо было необычайно чёрным, и местные жители переживали, что крыши их домов просто не выдержат. Родители Кодрина помогали соседям, как могли. У них не было никаких предубеждений перед магглами, когда тем нужна была помощь. За это они и поплатились.

На ночь все закрывали двери на засовы, чтобы «нечистые силы» не могли войти в дом. Будто засов на двери способен был остановить того, кто желал зайти без приглашения. Двери же Дэвисов были открыты на тот случай, если кому-то срочно понадобится помощь.

Кодрин уже спал у себя в комнате, когда услышал шум и крики родителей. Первой реакцией было зажмуриться и спрятаться под одеяло, но в Дурмстранге их учили другому. Так что он схватил свою палочку и выскочил в коридор. Если не поможет, то хоть отвлечёт беду, и родители успеют что-то предпринять. В спешке он оцарапал предплечье о тумбочку, но даже не заметил этого.

Стоило выйти на кухню, как ноги приросли к полу. Отец лежал у окна с неестественно вывернутой головой, как у курицы, которую придушили. Над матерью склонился некто, полностью закрывая её чёрным плащом. В воздухе витал слабый металлический запах, и до ушей Кодрина донёсся странный чавкающий звук. А потом некто оторвался от своего занятия и подплыл к парализованному ужасом Кодрину. Он взял его за руку — палочка Кодрина выпала и с звонким стуком закатилась под табурет, перевернул и поднял выше. С мраморного подбородка скатилась капля крови и приземлилась точно в рану на предплечье. Раздалось шипение, в голове Кодрина вспыхнули десятки фейерверков, и он потерял сознание.

Ему было одиннадцать, когда на его семью напал вампир. Ему было одиннадцать, когда он оказался заражён.

Ему было всего одиннадцать, когда пришлось резко повзрослеть, оставшись при этом в теле ребёнка навсегда.

Кодрин сбежал из деревни и скрылся в густых лесах, потому что прекрасно знал, какие облавы устраивали в поселении на вампиров.

Лето он провёл в попытках принять свои изменения и стараниях приспособиться к ним. Он мог теперь шутя догнать оленя или зайца, чтобы утолить жажду крови, да и навыки охотника — он часто ходил на охоту с деревенскими старшими мальчишками — помогали. Днём приходилось искать укрытие, так как пребывание на солнце стало нестерпимым, а ночью идти на поводу у невиданной активности.

В последних числах августа он проснулся от звука лёгких шагов, которые обострённый слух уловил на большом расстоянии. Кодрин поспешил уйти, ведь несмотря на безумную жажду крови, он дал себе слово не убивать ради этого людей. Но ушёл он недалёко. Прямо перед ним словно из ниоткуда появился с нехорошей ухмылкой директор Дурмстранга Харфанг Мантер. Кодрин мгновенно был обездвижен. Оказалось, господин Мантер искал Кодрина, чтобы убедить вернуться в школу, а заодно и взять под свою опеку. О том, каким образом директору стало известно о беде семьи Дэвис и где можно найти беглеца, Корвин так и не узнал.

На самом деле Мантер, практикующий боевую магию и проклятья, стремился заполучить в своё пользование практически «неубиваемый» объект. Убить вампира не просто, так почему бы не сделать мальчишку живым манекеном для тренировок и отработок заклятий? Корвину тогда казалось, что это не такая уж и большая плата за возможность обучаться дальше — он и в смелых мечтах не верил, что его теперь пустят на порог Дурмстранга.

Его магия ощущалась теперь совсем иначе. К концу обучения Кодрину надоело выступать подопытным чучелом для директора и других старших учеников школы, не смущающихся, что их противник внешне всё тот же одиннадцатилетний мальчик, и потому он спокойно сбежал из замка не прощаясь.

Пару десятков лет он скитался из деревни в деревню, от города к городу, порой оседая в лесах на несколько месяцев, и всё это время развивал свои природные способности. Пользуясь тем, что теперь он может перемещаться между тенями,⁽²⁾ Кодрин воровал одежду и подсматривал за жителями, восполняя тем самым жажду общения. Жажду человеческой крови он поборол, ни разу не нарушив клятвы самому себе, но вот живого общения ему не хватало. Дважды на него выходили кланы охотников на вампиров, и Кодрин сбегал, боясь осесть на одном месте.

Ещё через пятьдесят лет⁽³⁾ он оказался в городе Гамельн. К тому времени Кодрин обучился накладывать на себя долгосрочные иллюзии, меняя свою внешность. С ребёнком никто дел иметь не хотел, и в этот город Кодрин пришёл как двадцатилетний юноша в пёстром костюме, взяв себе имя Лутран Ллуэлин. Он устал от одиночества, а потому хотел оставить прошлое за спиной и попробовать жить с чистого листа, построив себе новое имя и добившись расположения горожан. Найти себе, наконец, друзей, которые были у него в последний раз на первом курсе, пока в нём не стали видеть только вампира и презирать за одно это.

Гонения на магов среди магглов в те годы набирали обороты из-за укрепления церкви. Многие волшебники относились к этому беспечно — мол, что эти магглы вообще способны им сделать, но Лутран решил перестраховаться, так как собирался осесть в самом обычном маггловском городке.

Ночевать под открытым небом он давно уже привык, да и прятаться днём от лучей солнца уже не было такой необходимостью, но местный трактирщик, сжалившись, пустил его под свою крышу плюс миску похлебки и кровать в каморке, взвалив на парня обязанности посудомойки, уборщика и грузчика в одном лице.

С палочкой что-то нужно было решать: колдовать ей в открытую не следовало. Для мага, прожившего уже без малого сотню лет, это был не просто инструмент, а как ещё одна рука. Конечно, Лутран владел невербальной магией, да и силы вампира давали ему то, что некоторым волшебникам даже не снилось. Так у него родилась идея и как палочку спрятать, и на хлеб себе заработать.

И тогда он создал артефакт.

Он использовал острейшее чутьё силы вампира, понимая, что права на ошибку не имеет, ведь в качестве материала для артефакта выступала собственная волшебная палочка. Обыкновенная, из осины, податливая в работе, хоть и с норовом: когда Лутран делал что-то не так, палочка сыпала искрами. Лутран забывал про смену дня и ночи, не обращал внимание на голод и на исходе месяца создал небольшую флейту, неотличимую от тех волшебных инструментов, которые когда-то делали отец с матерью. Как палочка, правда, она больше не желала работать, и любое колдовство Лутрану приходилось извлекать из неё игрой, вытягивая порой поистине волшебные звуки.

Люди всегда были падки на сенсации и то, что не похоже на серую действительность, поэтому вскоре слава о новом музыканте разнеслась по всему городу, и трактир обрёл большую популярность. Звонкие монеты сыпались в шляпу Лутрана с пером, и половину он честно отдавал трактирщику за его изначальное милосердие и место для своих выступлений.

И в популярности Лутрана не была замешана вампирская магия, способная обольстить любого. Он в целом не любил пользоваться этой силой, ведь уважал в людях искренность и не хотел водиться с теми, кто держался рядом только из-за вампирского обольщения.

Вокруг него вилось много миловидных девушек, парни бросали недовольные взгляды, видя в нём соперника, но Лутрана это всё лишь забавляло. Ему нравился сам факт того, что он находится в обществе, где его не сторонятся и не боятся. Он обзавёлся многими знакомствами, но ключевое для него случилось в начале тёплой и солнечной осени.

Лутран как раз готовился к своему обычному вечернему выступлению, когда в его каморку постучали, а следом в неё заглянул «мистер» Сэнк, владелец трактира.

— Там по твою душу пришли. Посыльный самого бургомистра. Советую выйти к нему и выслушать, — бросил он и закрыл дверь.

Лутран вздохнул, поднимаясь со своего места. Рано или поздно, с его стремительно нарастающей славой, это должно было произойти. Про местного бургомистра он знал, что его называли человеком чести и что город при нём расцвел. Лутрану в это верилось слабо, ведь на своём веку он успел повстречать много людей власти, схожих тем, что имели непомерно много амбиций и шли по головам ради своего блага.

Но отказывать таким людям действительно не стоило.

— Бургомистр Годрик Стэнлер шлёт вам поклон и нижайше просит посетить вас его дом завтра в полдень, — бодро отрапортавал мальчишка-посыльный, когда Лутран вышел к нему. — Видите ли, скоро у его дочери, очаровательной Гретель, день рождения, и он хотел бы пригласить вас в качестве музыканта на этот вечер. Что мне ему передать?

Лутран чуть усмехнулся и ответил согласием. Что он теряет? Ради своей дочери бургомистр наверняка раскошелится, а деньги лишними никогда не бывают — это за годы скитаний Лутран понял довольно чётко.

На следующий день, кутаясь в плащ, благо солнце уже не жгло так сильно, как в первые десятилетия после обращения, Лутран подошёл к просторному особняку, довольно сильно выделявшемуся среди прочих домов Гамельна, в большинстве своём серых и безликих. Сразу было видно, кто живёт в этом доме. И от этой разницы и разговоров о справедливости бургомистра стало смешно.

В особняке его встретили радушно, словно он не был обычным бродягой, зарабатывающим себе на жизнь игрой на флейте. Бургомистр, оказавшийся поджарым мужчиной тридцати лет, расспрашивал его о жизни, о том, откуда Лутран приехал и на каких музыкальных инструментах, помимо флейты, умеет играть ещё. Лутран не практиковался уже давно, но когда ему протянули лютню, не ударил в грязь лицом, вспомнив, как на первых курсах учился на ней играть под смешки старшекурсников.

Так что бургомистр остался им доволен и предложил выступить через три дня на вечере в честь дня рождения его дочери. Малышка Гретель, которой исполнялось семь лет, была действительно очаровательна, и только для того, чтобы порадовать её весёлой музыкой, Лутран согласился. Обещанное щедрое вознаграждение при этом было лишь приятным дополнением.

Всё прошло на удивление прекрасно. Лутран в тот вечер был едва ли не популярнее самого бургомистра, но тот, надо отдать ему должное, ни одним жестом или словом не выказал своей досады или ревности. Он заплатил за выступление Лутрану больше, чем было оговорено, как он выразился, «… за то, что моя Гретель вновь улыбается, а в глазах её снова отражаются солнечные лучи». Как понял Лутран, у Гретель совсем недавно умерла мать, жена бургомистра, от болезни, принесённой в город крысами.

Годрик Стэнлер буквально взял Лутрана под своё крыло, и если поначалу того это немного напрягало, вскоре он стал получать истинное удовольствие от их общения. Нет, не от красного изысканного вина, льющегося рекой, и не от едва прожаренных стейков, сочившихся кровью. Лутран впервые за многие десятилетия обрёл друга и боялся лишь одного — что дружбе вскоре, лет через тридцать-сорок, придёт конец.

Всё закончилось гораздо раньше и совсем не так, как можно было ожидать.

Мария, мать Гретель, заразилась в трущобах бедняков, куда ходила ухаживать за больными детьми. Поговаривали, что крыс там было столько, что ночью невозможно было ступить на булыжную мостовую, не угодив на одну из них. Бургомистр долго закрывал глаза на поступающие к нему тревожные новости, но когда весь особняк проснулся от крика Гретель, в кровать к которой забралась огромная крыса, Годрик Стэнлер забил наконец тревогу. Но количество крыс, казалось, увеличивалось с каждой попыткой от них избавиться. Они перестали прятаться от людей, спокойно разгуливали по городу и нападали на тех, кто не успел убраться с их пути. Начался настоящий мор, но самым ужасным было то, что излюбленным развлечением крыс стало нападение на младенцев в колыбелях.

Магистрат объявил награду тому, кто поможет избавить город от крыс. Некоторые смельчаки соблазнились обещанной звонкой монетой, но их поток быстро иссяк после того, как один лишился пальцев руки, в второй глаза.

И тогда к Годрику Стэнлеру пришёл Лутран. Вознаграждение к тому времени достигло баснословной суммы: магистрат обещал смельчаку выплатить столько, сколько тот способен будет унести. Нет, Лутрану не нужны были деньги. Он привязался к маленькой Гретель, а ещё он хотел помочь другу.

Волшебная флейта с спрятанной внутри палочкой из осины заставила полчища крыс покинуть Гамельн и последовать за чарующими звуками к реке за чертой города. Одна за одной тысячи крыс послушно заходили в воду и там находили свою погибель. Город был освобождён!

Но Лутрана ждали не слава и всеобщее ликование. Его ждало предательство. Годрик отказался выплачивать сумму, способную разорить и его самого, и весь город. Мало того, он пустил в народе слух, что заманить крыс на игре в простую дудку мог только колдун. Этого было достаточно, чтобы десятки горожан, только что воспевающие доблесть Лутрана, принялись выкрикивать гневные лозунги о проклятом колдуне и призывах сжечь его на костре.

С Лутрана было довольно. Горько ему было покидать полюбившийся город, но ещё горше было осознавать, что дружбы всё же не существует.

Он уже почти ушёл из этих мест, решив закрыть страницу жизни Лутрана, бродячего музыканта, но напоследок решил проучить жадного бургомистра и неблагодарных жителей.

Ночью, когда одинокая луна светила на город и отражалась в реке, унесшей жизни тысячи крыс, у ворот города появился Лутран в красном берете с пером и одеждах, напоминавших сухие листья. Он поднёс флейту к губам, и два стражника выпустили из рук копья и захрапели в унисон. Лутран беспрепятственно вошёл в сонный город и неспешно пошёл по его улицам. Он играл на флейте, и из домов выходили дети — не старше двенадцати лет. Девочки и мальчики доверчиво шли за Лутраном, собирались по одному, по двое, тоненькими ручейками стекаясь на зов чарующих звуков. К особняку бургомистра Лутран подошёл уже в сопровождении всех детей города. С парадной лестницы спустилась малышка Гретель, улыбнулась и протянула руку Лутрану. Он заставил флейту продолжать играть, взял протянутую ладошку, развернулся от особняка и повёл детей к воротам.

Обезумевшие от горя родители долго искали своих детей, но не нашли. Поговаривали, что колдун-злодей в отместку за то, что бургомистр не сдержал своего слова, утопил всех детей в реке.

Но это было не так.

Он увёл их далеко через Карпаты, в загадочную Трансильванию, проложил сухопутный путь под водами Муреша и поселил на необитаемом острове, который он окружил всеми защитными чарами, которые только знал. Теперь это место не мог найти ни один волшебник или маггл без разрешения и желания создателя.

Он вновь сменил своё имя. Теперь его звали Питер⁽⁴⁾ Пэн⁽⁵⁾Своему острову Питер дал имя Неверленд.

1) Именно так начинается сказка Джеймса Барри «Питер Пэн и Венди».

Вернуться к тексту

2) Способность управлять тенью или превращаться в неё у вампиров чаще всего встречается в настольных ролевых играх и фэнтези. Ключевые проявления этой силы: контроль темноты, слияние с укрытиями и превращение в теневой силуэт.

Вернуться к тексту

3) Примерно вторая половина XXIII века.

Вернуться к тексту

4) Имя Питер означает «скала», «камень».

Вернуться к тексту

5) Отсылка к древнегреческому богу Пану, покровителю природы и лесов.

Вернуться к тексту

Таинственный остров Неверленд всплывал в историях столетий под разными названиями. Его называли Нетландией, Гдетотамом, Небыляндией и страной Нигдеей. Питер Пэн по-прежнему привозил сюда девочек и мальчиков, но неверно было бы утверждать, что он безжалостно лишал жизни малюток, к безутешному горю их родителей.

Если бы Питер в то время, когда Гамельн наводнили крысы, не увёл полчища опасных грызунов и не предал их реке, то город бы захлебнулся в эпидемиях малярии, дизентерии и лепры. Дети Гамельна были обречены и получили право на выживание только благодаря милосердию Питера. Так что он нисколько не терзался муками совести, забрав детей из города, который его предал.

Давно не стало тех первых малышей, померкла улыбка тихой Гретель, ставшей к последним дням прозрачной, словно речная фея. Годы сменялись десятилетиями, десятилетия закручивались в века, а в Неверленде вновь звучал детский смех.

Питер пробовал сделать некоторых детей вампирами, но его идея провалилась. Почему-то сам он не мог стать донором, способным заразить ребёнка. Сначала Питер огорчился, но со временем смирился, а после и научился получать удовлетворение от своей абсолютной власти, потому что взращенное веками чувство одиночества и убеждение, что дружбы не существует, стали для него незыблемыми.

Иногда ему становилось скучно, потому что детские болезни, травмы и несчастные случаи были до ужасы однообразны. Заполучить в свою коллекцию интересный экземпляр стало почти идеей фикс.

Когда он уже почти отчаялся найти что-то стоящее, чутьё вампира подсказало ему, что совсем рядом есть что-то необычное. Питер тогда как раз возвращался в Неверленд из Чешира, пролетая по юго-западу Великобритании через Уэльс. И да, к тому времени он научился летать, что было весьма удобно, если твоё обиталище находится на острове.

Питер прислушался к собственным ощущениям. По всему выходило, что объект — отчаявшийся ребёнок, готовый уйти из жизни по доброй воле. Но не это привлекло Питера! В конце концов, дурачков, считавших «вот умру, пусть они поплачут, будут знать!» всегда хватало. Чутьё подсказывало Питеру, что мальчишка — юный маг. Но не просто маг! Он был оборотнем! Это было настоящей находкой.

Питер сменил курс и вскоре подлетел к зарешёченному окошку небольшого уютного коттеджа. За окном сидел худенький мальчик с мышиного цвета волосами и острым носом, с которого в данный момент стекала одинокая слеза.

— Привет! — беззаботно сказал Питер и отсалютовал шляпой.

— Привет… — шмыгнул носом мальчик.

Питер лишь секунду спустя понял, что его поразило: мальчик воспринял летающего Питера как нечто само собой разумеющееся.

— Ты полтергейст? — спросил мальчик, словно прочитав мысли Питера. — Папа мне про них рассказывал.

— И кто у нас папа? — буднично спросил Питер и подёргал решётку. — Зачем ты запираешь ночь? Можешь открыть?

Мальчик затравленно глянул на Питера, но потом, кивнув самому себе для храбрости, снял ключ с косяка оконной рамы и открыл решётку.

Питер уселся на подоконник и принялся болтать ногами.

— Так что папа? И почему ты… э-э-э, был такой расстроенный?

— Он работает в Отделе регулирования магических популяций и контроля над ними, — отозвался мальчик.

— Министерство магии? — уточнил Питер.

Что ж. Человечество не стояло на месте. На смену средневековой тёмности пришли современные реалии двадцатого века с гонениями и травлей оборотней. Питер следил за магическим сообществом, хотя самому туда давно не было ходу.

Так Питер узнал, что мальчика зовут Ремус Люпин, что того укусил оборотень, когда ему было всего четыре года. Что сейчас ему исполнилось одиннадцать и...

— И мне не придёт письмо из Хогвартса, потому что таких, как я, в школу не берут!

Это прозвучало с таким отчаянием, что на минуту Питер даже зажмурился. Он вдруг до мельчайших подробностей вспомнил того одиннадцатилетнего мальчишку, каким был сам, когда в одно нерадостное утро осознал, что он теперь навечно изгой.

Его затопило волной жалости и участия к Ремусу. Почему-то теперь Питеру стало обязательно важным, чтобы тот пошёл с ним. Собственно, оставалось совсем чуть-чуть, ведь он сам добровольно желал расстаться с этим миром.

— Когда-то я ходил в школу магии и волшебства, — вздохнул Питер.

— Разве полтергейстов… берут? — глаза Ремуса так искренне распахнулись, что Питер расхохотался.

— Нельзя же быть таким наивным!

Они проговорили всю ночь, и Ремус уже был готов. Он желал увидеть своими глазами чудесный Неверленд, познакомиться с другими мальчишками. Ему немножечко было жаль отца и гораздо больше матушку, но Питер убедил его, что Ремус для них — обуза.

— Ты же понимаешь, что твоего отца не продвинут по работе, пока его сын — оборотень? — безжалостно припечатал он. — А твоя мать постоянно болеет, потому что ей стыдно, что у неё такой сын. Они даже не могут себе позволить родить второго ребёнка, потому что ты можешь нечаянно загрызть малютку.

Ремус почти взвыл и зажмурился. Питер знал, что он поступает жестоко, но, в конце концов, Ремус потом ему только «спасибо» скажет. Нельзя резать по кусочку. Если уж рубить — так сразу.

— Ты никогда не получишь работу, никогда не сможешь завести собственного ребёнка, — продолжал приводить убедительные аргументы Питер. — Ты никогда не сможешь стать своим среди волшебников, потому что для них оборотни, вампиры и им подобные — зараза, с которой они будут упрямо бороться, не желая признавать, что другие расы существуют и имеют полное право на нормальную жизнь.

Его лицо стало злым, но Ремус этого не заметил. Он будто прислушивался к себе, и Питер видел, что для полного согласия осталось совсем чуть-чуть. Он буквально видел эту внутреннюю борьбу на лице мальчишки.

Первый луч солнца чиркнул по горизонту, обозначив новый день. Питер победно улыбался, жмурясь от удовольствия. Милосердно замолчал, решив дать возможность Ремусу принять решение.

Потом он много раз прокручивал этот момент сорванного триумфа, и каждый раз его кулаки сжимались от досады.

В заливающем жизнеутвердающим оранжевым светом небе показалась серая точка. Она быстро приближалась, и вот уже стало видно, что это машет крыльями птица. Сова. Питер успел подумать, что сова запоздала с ночной охоты и спешит быстрее убраться восвояси, когда понял, что это не обычная сова, а письмоносец. Точнее — почтальон из Хогвартса.

Через минуту не верящий своему счастью Ремус читал письмо, в котором сообщалось, что он, Ремус Джон Люпин, зачислен студентом школы Хогвартс на первый курс. К письму прилагалась специальная форма со списком учебников и школьных принадлежностей.

— Мне пришло письмо… — прошептал Ремус. — Я поеду в Хогвартс… Питер, Я ПОЕДУ В ХОГВАРТС!

В порыве чувств он обнял Питера Пэна, а тот внезапно словно провалился в ледяной омут. Несколько часов он верил, что у него появился настоящий друг. Мальчик, с которым они были так похожи. Мальчик, с которым можно было свернуть горы, если объединить магию вампира с силой оборотня.

— Ты никуда не поедешь, — резко сказал Питер.

— Почему?..

У Ремуса был такой счастливый вид, что Питер на секунду растерялся. Ему вдруг безумно стало жаль себя.

— Потому что ничего хорошего из этого не выйдет. Волшебники никогда не примут тебя, ясно? Ты никогда не найдёшь друзей, ты всегда будешь одиноким!

— А вдруг… Вдруг ты ошибаешься?

Питер взлетел с подоконника, взметнулся к каминной трубе, а когда вернулся к окну, увидел, как дверь в комнату Ремуса открылась. На пороге показалась бледная женщина с распущенной косой, в длинной ночной рубашке.

— Сынок? У тебя всё в порядке?

Связываться со взрослыми? Увольте! Питер вновь взмыл вверх и, не оглядываясь, помчался рваными зигзагами направо — второй поворот, и прямо, пока не настанет новый рассвет, смахивая злые слёзы, которые, несомненно, выдувал ветер.

В Неверленде жизнь закрутилась своим чередом, и какое-то время Питеру удавалось отвлекаться на дела. Его так и подмывало рвануть в Хогвартс, найти Ремуса Люпина и убедиться, что тот глубоко несчастлив. Но школа Хогвартс была хорошо защищена от вторжения таких, как он, поэтому даже и пытаться не стоило.

Но ничто не мешало наведаться в Уэльс следующим летом, подкараулить, когда Ремус вернётся домой, и приземлиться на его подоконник, верно?

— Ну и как твой Хогвартс? — лениво спросил Питер, всячески делая вид, что ему совершенно не интересно, что произошло с Ремусом за год.

— Питер! — Ремус явно обрадовался старому приятелю. — У меня появились друзья!

Сердце Питера ухнуло вниз.

— Никакой дружбы не существует! — Питер влетел в комнату и уселся на платяной шкаф.

— Но ты ошибаешься, — неуверенно сказал Ремус. — Джеймс и Сириус, они…

— Они предадут тебя при первой же возможности!

— Но почему?

Ремус выглядел несчастным, но Питеру сейчас его было совсем не жалко.

— Твои так называемые друзья знают, что ты — оборотень?

— Нет… — покачал Ремус головой и сник ещё больше.

— Вот видишь! Расскажи мне о них!

Тон Питера был непозволительно властным, но Ремус облегчённо выдохнул и принялся описывать своих приятелей. Джеймса, Сириуса, а ещё Питера Петтигрю. Услышав это имя, Питер Пэн грустно улыбнулся.

Он не хотел себе в этом признаваться, но ужасно завидовал Ремусу.

А ещё во чтобы то ни стало решил доказать ему, что пренебрегать дружбой Питера Пэна не стоило.

Конечно, теперь Ремус Люпин даже не обсуждал идею путешествия в Неверленд, и Питер решил ему подыграть.

Что ж, он умел ждать. Что такое несколько лет, когда в твоём распоряжении — вечность?

И повелось. Каждые каникулы Питер поджидал Ремуса из школы, терпеливо карауля, когда можно будет отомстить за порушенные надежды.

Второй курс. Друзья узнали об особенности Ремуса, но, к большой досаде Питера Пэна, не отвернулись от него.

Третий курс, четвёртый… Ремус становился взрослее, и Питер понимал, что его пора отпустить, ведь его собственный мир ограничивался миром детей.

И вот, наконец, пятый курс. Друзьям после долгих тренировок удалось стать незарегистрированными анимагами. Олень, пёс и… крыса!

Когда Питер Пэн узнал о том, что Питер Петтигрю может обращаться крысой, он возликовал! Уж кем-кем, а крысами и их сознанием он управлять умел.

Оставалось убедить Ремуса, что его друзья заслуживают доверия и их смело можно пригласить в гости на летние каникулы. Познакомиться с Питером — разумеется, со стороны — и еле скрыть торжествующую улыбку, когда легко, как нож в масло, удалось войти в сознание крысы, дать ей пару простых приказов и с мрачным удоволетворением следить за полным послушанием.

Какое наслаждение сеять раздор между друзьями. Какой восторг — видеть сомнение в глазах тех, за кого каждый из них готов был поручиться жизнью. Какой пафос! Этот их Тёмный Лорд нарисовался очень вовремя. А уж эта его паранойя с поимкой семейства одного из друзей Ремуса и вовсе оказалась козырной картой.

А дальше было всё просто. Внушить Питеру, что его друзья пользуются им и нисколько его не уважают. Убедить, что только служение Волдеморту возведёт Питера Петтигрю на то почётное место, которое он заслуживает.

«Ты должен подсказать Сириусу, что ему не стоит становиться Хранителем. Предложи себя…»

«Ты должен намекнуть Ремусу, что беспокоишься о Сириусе и считаешь его поведение странным».

«Скажи Джеймсу, что ты единственный, кто никогда и ни при каких обстоятельствах его не предашь. И что ты не стал бы доверять Ремусу и Сириусу».

«Намекни Ремусу, что ему стоит отправиться в северные поселения оборотней для налаживания контактов. Это нужно для дела».

Он был кукловодом. Крыса Питер был марионеткой в его умелых руках. И он дождался своего часа.

Когда партия волшебной флейты была разыграна как по нотам, Питер Пэн влетел в мутное грязное окно казённой квартиры с обклеенными рамами пожелтевшими от старости газетами.

Чуть ли не впервые Ремус не обрадовался.

— Питер? — устало произнёс он. — Как ты меня нашёл? Что тебе от меня нужно?

— Собственно, ничего. — Питер картинно сдул пыль со старого пианино и сел на крутящийся стул. — Я только пришёл сказать тебя, что я был прав. Как и всегда!

— О чём ты? — голос Ремуса был бесцветным, между бровями пролегла складка.

— О так называемых твоих друзьях! Надо было сразу со мной лететь в Неверленд. А я предупреждал тебя, что дружбы не существует!

— Питер, сколько можно… Я так устал сегодня.

Питер в последний раз посмотрел в эти серые усталые глаза, на секунду засомневавшись. Он ещё мог всё отменить. Но Ремус с такой любовью поправил на пианино карточку четырёх мальчишек, обнимавших друг другу за плечи, что его вновь затопило волной злости.

— Скоро ты всё поймешь… — мрачно сказал он и вылетел вон в хэллоуинскую ночь.