Крибле, крабле, бумс! (джен)

Джонсон Барнаби обожал деревья. Их дом стоял на самом краю деревни, заросли ежевики и папоротника начинались прямо за оградой, и бегать в лес он начал очень рано — с того самого момента, когда старший брат, учившийся на аптекаря, научил его иностранной фразе «лингва латина нон пенис канина». Мама, услышав её, почему схватилась за полотенце, и Джонсон метнулся прямо в лес, пока она бегала по двору за старшим братом. В принципе, шансов опередить Боба в гонке от наказания у него не было, но брат почему-то так смеялся, что убежать от наказания не смог.

Потом, оказавшись в колючих объятиях ежевики, Джонсон подумал даже, что может, и зря он решил сбежать, потому что от мамы можно было получить только пару шлепков, а вот ежевичных царапин на теле оказалось очень много. Тем более, что мама, когда освободила его, даже не стала наказывать, а только намазала ранки какой-то мазью, которая неприятно щипалась до самого вечера.

Этот не слишком удавшийся побег открыл маленькому Джонни новый мир — мир густой зелёной тени, запахов прелой листвы, жужжания комаров и пения невидимых птиц. И он стал пропадать в лесу как можно чаще, тем более, что за соседней рощей и лугом, который лежал чуть дальше, расстилались уже настоящие дебри, где можно было найти толстенные, почти не видимые под густым слоем мха древесные стволы, сваленные давно прошедшей бурей, целые поляны ландышей и земляники, найти свежую нору барсука, а если повезёт, даже увидеть ослепительно жёлтую иволгу.

Лес был целым миром, — миром неизвестных запахов, неожиданных встреч и самых разных деревьев, которые, хотя и росли обок, всегда отличались друг от друга. Можно было часами исследовать стоящие рядом берёзы, буки, дубы, и всегда находилось что-то новое, не похожее друг на друга, — рисунок на коре, изгиб ветвей, трутовики на стволах или ярко-оранжевая штука, которую брат называл «слизевиками».

Неудивительно, что после школы Джонсон отправился в Арт энд Крафт скул и вышел оттуда столяром. И до старости работал с деревом — ремонтировал мебель, делал столярку для новых домов и даже создавал мебельные наборы, вдохновившись изображениями из профильных журналов. Но любил он прежде всего саму атмосферу мастерской — запах опилок, звон сухой доски, ощущение в руках от первого движения стамески, когда она входит в деревянный брусок, и из-под лезвия появляется тонкий завиток первой стружки...

А когда пришло время уходить на покой, он выбрал для жизни старую водяную мельницу. Не только потому, что она стоила довольно недорого, а ещё чтобы заниматься любимым делом и дальше, восстанавливая старый механизм, который успел обветшать за годы простоя. Джонсон был уверен, что за пару лет неспешной работы он вернёт мельницу в то состояние, когда она была молодой и резвой, и десяток — другой туристов, которые приедут заплатить за возможность посмотреть, как вращаются жернова, никогда не помешают скромному бюджету пенсионера.

Мельница стояла на быстром ручье, журчание которого навевало чувство спокойствия и уюта, а на другом берегу потока начинались деревья — ольха, осины, клёны и вязы, которые, чем дальше от воды, тем становились выше, мощнее, всё энергичнее забирая солнечный свет густыми кронами, так что бродя между ними, легко можно было представить себя каким-нибудь средневековым странником, случайно сошедшим с дороги и заблудившимся в волшебной зелёной дымке коварных фейри.

В общем, дом со всем содержимым Джонсон взял не торгуясь, и как только за бывшим хозяином закрылась дворовая калитка, сразу же бросился в дом за рулеткой, измерять подвал, сухой и просторный, в котором когда-то хранилось зерно.

Дело в том, что мистер Барнаби имел тайную страсть — алкоголь. Разумеется, речь не шла о примитивной пьянке с какими-то случайными типами, каковой грешат поляки, хорваты или ещё какой приехавший на Остров народ. В отличие от тех шумных алкоголиков, Джонсон Барнаби в молчании предавался искусству дистилляции, перегонки, высокотемпературной абсорбции, которые позволяли из ячменных зёрен, лесных ягод и прочих даров природы создавать уникальные напитки, от пары глотков которых человек ощущал себя то словно бы полежавшим на тёплом солнце, то оказавшимся на цветущем лугу, а то и наполнялся упоительной негой, которая переходила в тот сон, что снимает с плеч усталого человека тяжесть забот и нервных потрясений.

Хобби это прекрасно гармонировало с его работой, потому что благородный алкоголь чрезвычайно требователен к сосудам, в которых происходит таинство превращения соков и экстрактов в божественную эссенцию. Поэтому Барнаби летал в Испанию и Португалию за старыми винными бочками, ездил по винокурням старой Шотландии и даже заглядывал во Францию за интересным деревом, пропитавшимся ароматами самых разных напитков.

И выбирая дом для жизни, разумеется, он смотрел в первую очередь на возможность хранить продукты своих экспериментов, которых за последние года набиралось всё больше. Сам-то он практически не пил, но и раздавать продукт своего творчества мало знакомым людям считал занятием постыдным — вроде тех сборников никчёмных стишков, которые авторы печатают за свои кровные деньги, а потом раздают кому попало на литературных вечерах. Нет, быть таким же неудачником он не собирался!

После того как сделка была закончена и деньги перешли со счёта на счёт, бывший хозяин пригласил Джонсона в деревенский паб, чтобы отметить удачное дело и познакомить нового соседа с местными жителями. Вечер прошёл спокойно, но местное пиво что новому, что старому хозяину мельницы понравилось не очень, так что оба уже почти друга отправились домой к Барни дегустировать его коллекцию виски.

Продолжалась оценка качества далеко за полночь, благо жена его с детьми уехала на пару дней к тёще, а закончилась совершенно неожиданно для нового хозяина мельницы — Барни всучил ему огромный старый ковёр. Как признался продавец заплетающимся языком, ковёр лежал в комнате на втором этаже мельницы, той, где окно во всю стену, и лежал бы там и далее, если бы не прошлые покупатели, которые успели разозлить бесцеремонными попытками сбить цену до постыдно низкого уровня.

— Вот ты — настоящий джентльмен! — разливался соловьём Барни, когда они связывали здоровенный и тяжеленный ковёр, пыхтя и мешая друг другу. — Пришёл, увидел, заплатил! А они... Ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти!

— Представляю, — отвечал ему Джонсон, пытаясь третий раз связать концы шпагата, которые то двоились, то четверились в глазах. — Я ведь и сам кое-что продавал раньше, так что знаю эту боль!

— Во-от! — радостно вскрикивал хозяин. — Давай ещё и за это выпьем!

— Нет! — решительно отвечал Джонсон. — Следующий раз мы будем пробовать мой бренди! Для тебя достану самый старый, ему уже двадцать лет! Сам сравнишь хорошее с великолепным!

Потом ковёр как-то упаковался, плотно свернувшись в рулон, и Джонсон попытался взвалить его на плечо. К счастью, на ногах он удержался, хотя рулон выронил.

— Да как же я его понесу-то? — озадаченно почесал он затылок. — Тяжёлый...

— А я тебе тележку дам! — горячо задышал хозяин. — Сейчас вот только найду...

Какое-то время Джонсон слышал лишь грохот разбрасываемых вещей, потом раздался вопль не то боли, не то радости, и когда он решился отправиться на помощь, появился взъерошенный Барни, который тянул действительно удобную садовую тележку — большую настолько, что ковёр на неё уверенно лёг, но и достаточно маленькую, чтобы можно было её спокойно катить по узким лесным тропам.

— Чуть не забыл! — выдохнул он, вручая тележку, — Никогда рядом с ковром не говори «крибле, крабле бумс»!

— Почему? — удивился Джонсон. — Он может рассыпаться на нитки?

— Не знаю, — пожал плечами бывший хозяин. — Просто ковёр в нашей семье уже несколько поколений, и прадед, который привёз его из Персии, говорил, что если это сказать, ковёр исчезнет. Никто из семьи этот запрет не нарушил, так что теперь тебе самому решать — говорить или нет. Я просто должен был предупредить!

В конце концов погрузка закончилась, и, провожаемый радостным лаем хозяйского пса, Джонсон выбрался на тропинку, которая вела к ручью, — его шум было хорошо слышно в ночной тишине. Уверенно толкая тележку, новый хозяин мельницы двинул домой, размышляя, какое бы название дать своему жилищу, потому что не пристало обители мастера-столяра, да ещё и винодела, оставаться безымянной.

Шёл он достаточно долго, разговаривая с собой и деревьями, пока холодная капля не упала ему прямо на нос. Джонсон запрокинул голову вверх, обнаружил, что звёздное небо закрыли широкие еловые лапы, тропинки нет, и шума ручья не слышно. Он покрутил головой по сторонам, чертыхнулся на себя, что не взял фонарик, задумался, что же теперь делать.

Однако долго ломать голову не пришлось — ноги и спина, которым досталось во время путешествия через лес, отчаянно молили об отдыхе, а в дополнение к плохому, звёзды начали закрывать тёмные пятна: дождевые тучи собирались порадовать окрестности дождём. Джонсон вздохнул, затолкал тележку подальше под ели, прямо к толстому смолистому стволу, стащил ковёр на сухую хвою, развернул тяжёлый свёрток под ветками и улёгся на одну половинку ковра, прикрывшись второй, как одеялом. Опасения, что ковёр будет забит до краёв пылью оказались напрасными, — был он чистеньким, тёплым, как котёнок, и пах какими-то цветами, определить которые сонному разуму Джонсона не удалось.

Снизу шуршали сухие иголки, на дорогу лениво падали первые дождевые капли, а в ковре было тепло, уютно и мягко.

— Что только люди не придумают, — буркнул себе Джонсон, — Крибле, крабле, бумс! И ведь даже не понимают, что это искажённый немецкий — Kribbele, krabbele, brums!, — то есть «щекочу, царапаю, жужжу», обычная детская считалка...

Он похихикал, что немецкий, которому его учили в детстве, в кои-то веки пригодился, поёрзал, устраиваясь поудобнее, и заснул крепким сном довольного жизнью человека...

Разбудили его солнечные лучи, которые настойчиво лезли под веки, и грели лицо словно котёнок, который решил пристроиться прямо на физиономии хозяина. Джонсон махнул рукой, сгоняя назойливое животное, потом вспомнил, что кошек у него нет, и открыл глаза.

Яркий солнечный свет резанул так, что слёзы побежали сами собой. Вытирая их одной рукой, второй Джонсон прикрылся от яркого света, недоумённо приподнялся, осознав, что ковёр больше не придавливает сверху, и тело обвевает свежий ветерок. Невесомые прохладные пальчики, что гладили грудную клетку свежеиспечённого пенсионера, прогнали остатки сна, выгнали похмелье из головы, и поэтому Джонсон сразу поверил в то, что видит, когда сошла сонная муть.

Он лежал на распростёртом ковре, твёрдом почти как доска, прямо посреди неба: лёгкие облачка, напоминавшие о ночном дожде, висели совсем недалеко, а над ними и Джонсоном во все стороны расстилалась пустота свежего воздуха.

Спину сковал ужас, застучали зубы, Джонсон попытался ухватиться хоть за что-нибудь, но упругая шерстяная поверхность только скользила под пальцами.

— Ы-ы-ы!! — вырвалось из горла.

КАК! Как он оказался посреди неба?!!

Какое-то время он просто трясся от страха, потом организм начал подстраиваться к ситуации (либо просто время действия разных там адреналинов прошло), и Джонсон начал осознавать, что ковёр под ним достаточно жёстко держит форму, не прогибается под весом тела, и разрываться в клочья не собирается. При этом, судя по ветру, который дул всё время с одной стороны, ковёр ещё и куда-то перемещается.

Джонсон сцепил зубы, чтобы их стук не мешал думать, осторожно перевернулся на живот, истекая холодным потом, оценил своё положение: лежал он в самой середине ковра, и до края надо было проползти с пол-метра, чтобы глянуть, высоко ли он вообще оказался.

Тут на самый край села какая-то птичка (мозг решительно отказывался определять, кто это), цвиринькнула ему, — дескать, не тормози давай! Ползи сюда!

— Господи, помоги! — просипел Джонсон, который в церкви не был со свадьбы старшего брата, вытянул дрожащую руку вперёд, к птице, и сразу ощутил что-то вроде петли под пальцами, за которые и ухватился немедленно с такой силой, что пальцы побелели. Потом подтянулся, продолжая держаться мёртвой хваткой (птичка упорхнула, как только он приблизил голову к краю ковра), и высунулся в бездну.

И задохнулся от дикой смеси восторга и ужаса, когда увидел, как плывут под ним зелёные верхушки — не так далеко, как показалось вначале, но и не так близко, чтобы рисковать прыжком на ветки. Сверху еловые верхушки казались большой зелёной щёткой, которая растянулась, куда только дотягивался взгляд, и сквозь которую проблёскивала то и дело вода ручьёв и речушек.

Ковёр плыл над всем этим неторопливо и достойно, словно летающая тарелка в фантастическом фильме, ветерок ерошил волосы, выдавливал слёзы из глаз, а откуда-то снизу, из зелёной чащи, слышались звуки птиц, явно обсуждавших неожиданного гостя. Вид был настолько удивительный, что Джонсон даже забыл про страх, — пока ковёр вдруг не вздрогнул, чуть накренился вперёд и не заскользил по пологой горке к вершинам деревьев.

Джонсона опять охватил ужас — падаем, а-а-а! — но сквозь слёзы он увидел, что лес под ним задрожал, пошёл рябью, как образ в телевизоре, и сменился в мгновение ока. Теперь под ковром, постепенно приближаясь, проплывали берёзы, осины, грабы, а вся хвойная братия исчезла, словно её и не было. Потом впереди появилась поляна, через которую протекал ручей, заблестело озерцо с зарослями тростника, и у самого края свободного пространства, там, где начиналась зелень ежевичных зарослей, вырос странный двухэтажный дом с перекошенной крышей.

Потом поток ветра резко усилился, мир бросился навстречу, и вытирая слёзы, Джонсон спрятал лицо от ветра. Он не успел заметить, как движение ковра прекратилось, только ощутил несильный толчок, и понял, что полёт закончен.

— Слава тебе, Господи! — выдохнул он, и с трудом поднялся на колени. В груди колотилось сердце, ноги дрожали, руки свело от долгого напряжения, а вокруг царило удивительное спокойствие — квакали лягушки, шумел тростник, пахло фиалками, и фоном всему звучали лесные птицы.

Хлопнула покосившаяся дверь, из странного дома, построенного по древней фахверковой технологии вышел... смотритель? Хозяин? Сторож? Человек был очень низкого роста, одет в бутылочного цвета старомодный сюртук по самые колени длиной, из-под которого пламенел на груди малиновый жилет, а ноги прятались под короткими брюками, что заканчивались полосатыми гетрами. Весь этот странный наряд завершали стоптанные башмаки, в которых явно долго ходили. На голове человека раскачивался посаженный набекрень фиолетовый цилиндр, удивительно похожий своей кривизной на крышу дома, — их что, по одному лекалу сворачивали?

— Какого Мордреда, сэр! — рявкнул он, и Джонсон понял, что человек пьян. — Это частная территория! Я имею право хотя бы раз в месяц никого не видеть!

— Прошу извинить меня, — произнёс как можно спокойнее невольный лётчик, — но меня к вам занесло совершенно случайно. Это всё ковёр!

— Да уж вижу, что не «Чистомёт» — буркнул тот, успокаиваясь. — Давненько к нам не залетали ковры-самолёты. Вы не боитесь, что Министерство оштрафует? Хотя подождите-ка...

Он сошёл со ступенек, покачиваясь, словно моряк на палубе, махнул палочкой, которую всё время держал в руке.

— Моргановы сиськи! — выдохнул странный человечек, и ещё дальше на затылок сдвинул цилиндр. — Настоящая персидская работа! «Кольцо Сулеймана» до сих пор активно! Это же истинный раритет!

Он схватил Джонсона за руку, встряхнул её импульсивно:

— Поздравляю, сэр, это такая редкость в наше время! Вы отважный волшебник, раз не боитесь летать после запрета! Или..?

Снова махнув палочкой, смотритель древнего дома хитро прищурился:

— А-а-а, вон оно что! Чары отвлечения, очень мудро! Позволите посмотреть поближе?

— Да, конечно, — растерянно ответил Джонсон. Он ничего не понимал из того, что творилось вокруг, — сколько угодно!

Человек упал на четвереньки, пополз по ковру, буквально вынюхивая что-то в запутанном орнаменте, бормоча под нос:

— Вот оно — шерсть однорогой овцы! Ну да, ну да, заклинание будет держаться очень долго...

И спросил, не поднимая головы:

— Я так понимаю, летали на нём очень редко?

— Вообще не летали, — вздохнул Джонсон. Накатил откат после вынужденного полёта, в голове закружилось, появилась тошнота. — Я первый пилот лет за двести. Эа-ак!

— Тогда понятно... — человек наконец-то заметил, что Джонсон едва стоит на ногах. — Что с вами, сэр?

— Джонсон Барнаби к вашим услугам, — выдавил тот. — Мне очень неловко об этом говорить, но мы вчера с другом отмечали мою покупку, и несколько переборщили...

— А-а-а! — человек радостно вскочил, и едва не рухнул опять, потому что тело повело в сторону. Барнаби подхватил его под мышки, и тот радостно ответили такими же объятьями. — Так что же мы стоим? У меня есть прекрасное лекарство! Кстати, Дедалус Дингл. Очень приятно!

Он снова хлопнулся на ковёр, махнул рукой, приглашая, и крикнул:

— Бинкби!

Воздух рядом вздрогнул, и прямо между Джонсоном и хозяином появилось странное существо — похожее на карикатурного ребёнка, каким его иногда рисуют в дурацких мультиках: тонкие ручки, такие же ножки, огромная голова и поразительного размера уши. Существо кивнуло головой, и уши, словно веера, погнали воздух.

— Хозяин? — пропищало существо, замотанное в кусок белой простыни.

— Давай сюда ту самую бутылку, мы будем дегустировать!

Существо исчезло с громким хлопком, а Джонсон присел на ковёр, потому что ноги как-то вдруг ослабели. Ещё эта тошнота и головная боль!..

Снова хлопнул воздух, существо возникло на ковре, теперь уже так близко, что Джонсон почувствовал тепло, которое оно излучало, словно калорифер. Может, хозяин использует его для обогрева — садится, например, почитать газету, а это пристраивает рядом? Всяко лучше, чем свинью домашнюю заводить, как хвастались некоторые знакомые по работе, — она, дескать, вместо грелки хороша, если её на диване рядом с собой пристраивать.

Но Джонсон не был таким отчаянным оригиналом, так что предпочитал греться по старинке: камином, тёплым пледом и стаканчиком домашнего виски.

Тем временем Бинкби (он или она?) установил на ковре небольшой столик, на него поместил початую бутылку тёмного стекла и два невысоких стакана, вполне подходящих для роли «шотов». Рядом пристроилась миска с маринованными яйцами, розетка пикулей и сырные кубики, от запаха которых сразу болезненно сжался желудок.

Хозяин разлил соломенную жидкость по стаканам, поднял свой:

— Знаете, я тоже, как говорится, «лечил укус собаки её шерстью», то есть боролся с похмельем обильным завтраком или пинтой пива, но однажды, когда я ещё работал на Министерство, судьба занесла меня в русскую Сибирь, к тамошним волхвам...

Он нахмурился, подтянул рукав сюртука, рубашки, показал на предплечье уродливый сиреневый шрам в форме паутины, который убегал куда-то вверх по руке.

— Это память о собственной самонадеянности, следы «морозного паука»...

Он нервно вздохнул, поправил одежду:

— Отравление было, как понимаете, серьёзным, и в их остроге мне пришлось проваляться две недели, а потом ещё неделю восстанавливаться, бродя по окрестностям, пока рука не восстановилась полностью.

Дедалус поднял стакан к носу, понюхал виски, улыбнулся:

— А так как русские все болезни лечат самогоном, мне поначалу было очень... трудно. Да, трудно!

Он аккуратно пригубил жидкость, прокатал её во рту, проглотил, — Джонсону показалось даже, что от этого крохотного количества у собеседника порозовели щёки, — продолжил:

— И вот старший травник, который отвечал перед воеводой за моё состояние, научил меня выбивать клин клином, — когда утром болит голова, во рту ночевали кошки, а руки трясутся, надо взять виски, и резко, одним глотком её выпить! Попробуйте, это совсем не страшно!

И Джонсон попробовал, завороженный его словами, — виски ухнуло вниз по пищеводу, взорвалось горячей бомбой в животе, тело содрогнулось в спазме, но жар, который прошил всё тело, подавил чувство тошноты, и вытолкнул муть из головы.

Он вытер набежавшие слёзы, удивлённо покачал головой, прислушиваясь к ощущениям — в теле разливалось приятное тепло, а всё то, что мучило его минуту назад, постепенно растворялось в этом тепле.

— Как... гхм! странно...

— Лучше ведь, правда?

— Гм... да, лучше...

— Значит пришло время по-настоящему попробовать содержимое! — решительно заявил Дедалус, ухватив бутылку. — Мне, видите ли, прислали её на одобрение, а я всё понять не могу, что мне в ней не нравится...

Второй стакан Джонсон брал увереннее, и пробовал, как своё домашнее, пригубливая и катая по языку, — обжигающий спирт, конечно, убивал большую часть ощущений, блокируя вкусовые нервы, но даже то, что оставалось, могло дать очень много опытному тестеру. Например, понимание, что это конкретное виски слишком «пустое», в нём не хватает «тела», и это, скорее всего, вызвано добавлением промышленного спирта без предварительного старения в бочке.

— Нет, вы не так делаете, — вмешался хозяин. — Огневиски пьётся залпом, иначе половину эффектов маг не почувствует!

Джонсон кивнул, соглашаясь, — в каждом монастыре свои правила, — и опрокинул в себя содержимое. Тот же час в животе бухнуло жаром, горячая волна толкнула в голову, из ушей бухнул пар, а изо рта вместе с мощной отрыжкой вырвался сноп пламени. Он вздрогнул от неожиданности, однако пламя было совсем не обжигающим, только декоративным.

— Ну вот, чувствуете? — обрадовался хозяин. — Ощущаете болотистость?

— Э-э... нет, — отшатнулся от него Джонсон. Какая «болотистость» в виски, нахрен? О чём он говорит?

— Вот и я не чувствую, — вздохнул мистер Дингл. — Уже третью бутылку пробую, а нужного оттенка поймать не могу. И ведь виски-то с Дартмурских болот, «Баскервильский оборотень»!

Джонсон взял бутылку, покрутил в руках — с одной стороны по стеклу бежали мелкие буквы, которые без очков не прочитаешь, а с другой на него хмуро глянула перекошенная физиономия существа, которое вовсе не походило на известного Конандойловского пса.

— Мне кажется, дорогой Дедалус, что проблема вовсе не в отсутствии болотного вкуса, — он протянул бутылку обратно. — У неё вообще пустой вкус, как будто готовый напиток разбавили обычным пищевым спиртом.

— Вы думаете? — нахмурился хозяин. — Развели?

— Попробуйте, как делал я, и почувствуете сразу.

Дедалус покатал виски во рту, задумчиво проглотил, вздохнул:

— У меня очень небольшой опыт употребления маггловских напитков. Боюсь, даже понять не могу, о чём вы говорите.

— Для этого очень хорошо подошли бы бутылки из моей коллекции, — улыбнулся Джонсон. — Я держу несколько образцов среднего качества, чтобы сразу определять тот уровень, который ещё можно терпеть. Вот только...

Он смущённо опустил глаза на ковёр.

— Так вы сквиб?! — обрадовался хозяин. — То-то я смотрю, вы совершенно не пользуетесь волшебной палочкой! Но это ничего, ковры на Востоке делались для всех, чтобы капризные владыки не-маги могли развлечься самостоятельно. Глядите!

Он взмахнул своей палочкой, произнёс что-то вроде «Эксхибере!», и на ковре загорелся бирюзовыми линиями узор из геометрических фигур.

— Смотрите, — Дедалус ткнул палочкой в большой квадрат посередине, — здесь ваше место для полёта.

— Я всё больше лёжа... — пробурчал Джонсон.

— И напрасно! — возбудился хозяин. — Сидя вы можете наслаждаться видами и не испытывать всех тех неудобств, которые испытывает волшебник на метле! Это просто уму непостижимо, как иногда замерзают ноги во время полёта!

Он потоптался по ковру, глядя под ноги, обратился к столяру:

— Как вы его активизируете?

Тот смутился, неохотно выдавил:

— Крибле, крабле, бумс!

— Интересное заклинание... Думаю даже, что не заклинание, а фраза-активатор для лишённых магии наследников, чтобы они тоже могли пользоваться. В вашем роду пару последних поколений волшебники не рождались?

— Признаться, нет, — вздохнул Джонсон. По семейным преданиям, мамин прадед был большим специалистом заговаривать зубы наивным девушкам, за что был вынужден уехать куда-то в Южную Америку, спасаясь от разгневанных родственников этих девушек, но вряд ли Дедалус имел в виду именно такое «волшебство». — Никого не припоминаю.

— Вот! Идите сюда, садитесь!

Джонсон осторожно опустился на большой светящийся квадрат, поёрзал, усаживаясь поудобнее, глянул на волшебника.

— Ну же, — воскликнул тот. — Включайте!

Джонсон вздохнул, чувствуя себя очень странно, потом решительно произнёс:

— Крибле! Крабле! Бумс!

Ковёр дрогнул, Джонсону показалось, что его зад как-то очень мягко сдвинулся с места, и Дедалус радостно завопил:

— Ур-ра!

Ковёр-самолёт медленно поднимался над поляной, и тростник на пруду, перекошенная черепичная крыша хозяйского дома, птичий гвалт в лесных деревьях — всё это неторопливо уходило вниз, куда-то под ковёр, который опять стал жёстким, почти как доска. Но теперь Джонсон, у которого голова кружилась намного слабее, чем во время утренней прогулки, заметил, что края летучего средства слегка подрагивают, а узелки бахромы колеблются на ветру.

— Да, милостивый государь, это вам не метла! — маленький мистер Дингл едва не подпрыгивал от радости. — Полный комфорт на шести квадратных метрах! Можно отправиться куда-нибудь с друзьями, устроить симпосиум прямо над лугом, приглянувшейся поляной, или даже над озером, чтобы потом прыгать в воду, дабы охладиться! А уж что можно делать на ковре с дамами...

Он мечтательно прищурился, почмокал губами, вспоминая что-то очень приятное, а Джонсон тем временем продолжал изучать устройство летучего ковра. Когда ему показали, куда надо смотреть, в принципах управления он разобрался быстро — удивительно красивый орнамент только на первый взгляд казался россыпью цветов, бутонов и листьев, брошенных под ноги наблюдателю, однако внимательный взгляд быстро находил вплетённые в узор те самые геометрические фигуры, которые подсветил волшебник.

Пока тот рассуждал о комфорте и удобствах, так характерных для жаркого Леванта и тамошней традиции волшебства, Джонсон успел чуток пролететь вперёд, назад, приподняться и опуститься. Осталась только одна вещь, назначение которой оставалось непонятным — красный круг, встроенный в бутон самой крупной розы. Давить на него Джонсон не рискнул, потому что а вдруг это катапульта какая-нибудь?

— Вот этот символ — что он означает? — прервал Джонсон Дедалуса, когда тот по второму кругу начал вспоминать ведьмочек из заведения мадам Коко где-то в Париже. — Он нас не выбросит с ковра?

— Этот? — волшебник озадаченно уставился на рисунок, наморщил лоб, и тут же улыбнулся. — А-а, это возвращение домой!

— Красный цвет у меня вызвал совсем другие ассоциации...

Волшебник захихикал:

— Как вы понимаете, дорогой Джонсон, люди везде хотят время от времени пропустить что-нибудь горячительное, и страны Востока исключением не являются. У них там официально существует запрет на алкоголь, однако найти что-нибудь покрепче совсем не сложно.

— Да, меня угощали как-то турецкой водкой. Впрочем, тунисская финиковая настойка была тоже неплоха.

— Вот-вот! Тем более, что маги тамошние в Аллаха верят не очень, потому что сихр, то бишь колдовство, запрещён и строго преследуется.

— Смотрю, им там нелегко...

— А нам здесь? — вздохнул Дедалус. — Статут до сих пор никто не отменял, и если раньше нас преследовали священники да суеверные пейзане, теперь приходится скрываться от так называемых учёных, которые, представьте, живых лягушек режут, чтобы втыкать в них кусочки металла! А потом смотрят, как у тех ноги дёргаются!

— Ужас какой! — согласился Джонсон, вспоминая опыты на животных, про которые рассказывал ему старший брат. Конечно, вивисекция может напугать кого угодно.

— Так что арабские маги именно на коврах любят устраивать вечеринки с друзьями — подальше от непосвящённых глаз. И по этой причине давным-давно ввели в ковры возможность вернуться домой, когда силы тело волшебника оставили. Ну, вы понимаете...

— Разумеется, — кивнул совершенно серьёзно Джонсон. — Во времена моей деревенской юности сосед, ездивший по окрестным сёлам и не пропускавший ни одного паба по пути, частенько возвращался домой в полном расслаблении сил. Он даже головы с повозки поднять не мог от усталости, но его лошадь за много лет путешествий по одной и той же дороге прекрасно знала, куда ей идти. Родне оставалось только распрячь умное животное, да перенести соседа в дом, чтобы он смог утром выслушать гневные наставления жены.

— О да, эти жёны! — поёжился волшебник. — Они совершенно не понимают мужскую душу! Стыдно признаться, но последние года, после того, как моя благоверная сестра уехала во Францию и оставила дом на меня одного, мне живётся куда как спокойнее!

— Я вовсе не был женат, — поддакнул Джонсон. — Не для меня эта ответственность, не чувствую в себе столько сил, чтобы отвечать за чужие судьбы.

— Да, да! — горячо пожал ему руку волшебник — то ли от избытка чувств, то ли потому, что его повело на резком повороте ковра. — А кстати, дорогой друг...

Он решительно потопал к краю ковра, не обращая внимания на то, как прогибается тот под его тяжестью, посмотрел на окружающий пейзаж, развернулся так резко, что едва не свалился за край, а у Джонсона подпрыгнул желудок.

— А почему бы нам не заглянуть в ваши пенаты? Вы нарушили моё уединение, теперь пора мне ответить той же монетой. Я не помешаю вашим планам?

— Ни в коем случае! — обрадовался Джонсон. Голова слегка плыла после виски, но вид гуляющего по краю бездны человека заставлял напрягаться всё тело. — Садитесь рядом, и мы полетим! Надо вам сравнить волшебное виски с обычным!

— Точно! Летим! — волшебник хлопнулся рядом, чуть не свалив столик, схватил бутылку, плеснул в стаканы: — Прозит!

— А разве нам не стоит чуть оставить для дегустации, чтобы было с чем сравнивать?

Дингл махнул рукой, умудрившись не разлить из стакана ни капли:

— Да все бутылки этой серии связаны между собой, подобно сообщающимся сосудам! У меня этого добра ещё столько, что кентавров звать надо, чтобы весь запас прикончить!

— Ну раз так... — Джонсон нажал на красный цветок, ковёр развернулся в сторону солнца, и двинул, постепенно набирая скорость. Усилился ветер, начал ощутимо резать глаза.

— Друг мой, а почему вы не поднимете беседку? — удивился волшебник. — Неудобно ведь так перемещаться.

— Не сообразил. Это ковёр у меня со вчерашнего дня, знаете ли, — пробормотал столяр, озадаченно разглядывая узор. — Да где же она?..

— Вон, — Дедалус ткнул пальцем в угол рисунка. — Видите, крыша изображена?

— Я думал, это просто треугольник.

— Просто только кошки родятся, друг мой, а на волшебных артефактах случайного нет, всё имеет свой смысл.

— Угу, — Джонсон нажал указанную часть орнамента, и через мгновение вокруг обрисовалась прозрачная беседка, которая быстро набрала осязаемость, превратившись в изящное строение, оплетённое выросшими из ковра стеблями плетущихся роз и винограда. Послышалась тихая заунывная музыка, воздух наполнился ароматом цветов.

— Знаете, вот насколько я люблю цветы, настолько же я не терплю восточные мелодии, — вздохнул волшебник. — Вы позволите?

И не дожидаясь ответа, крикнул:

— Бинкби!

Существо в простыне возникло перед ними, махнуло ушами в поклоне:

— Хозяин?

— Принеси шкатулку Селестины Уорлок. Последнюю! Предыдущие я уже заслушал до скрипа!

Существо щёлкнуло пальцами, и на столике, который теперь прочно стоял между ними, раздвинула стаканы покрытая изящной резьбой шкатулка примерно с тостер величиной. На её передней стенке приветственно махала рукой темнокожая красавица в развевающихся одеждах, а вокруг неё кружились какие-то шары вроде баскетбольных.

— Мой любимый альбом! — гордо заявил волшебник. — Давайте послушаем!

Он тронул крышку, та неторопливо открылась, показалась фигурка женщины, что была изображена на стенке коробки, и под негромкие аккорды оркестра она закружилась по площадке.

— Своим колдовством ты украл моё сердце, — услышал Джонсон, — но похитить сумел лишь любовь!

— Ах, — волшебник расчувствовался, прижал к груди недопитый стакан. — Какая женщина!

Песня была действительно приятная, а особенно она была хороша тем, что гиперактивный Дедалус наконец-то перестал бродить по ковру, и уселся спокойно. Ковёр плыл по небу, в беседке не ощущался ни ветер, ни прохлада, и под музыку очень здорово было наблюдать, как далеко внизу проплывает тёмная щетина леса с редкими блёстками озёр и ручьёв.

Потом хвойные деревья сменились лиственными, появились нитки местных дорог, разноцветные пятна полей, между которыми начала извиваться река, затем по её берегам выросли дома и посёлки, и Джонсон с удивлением понял, что ковёр летит мимо его мельницы, которую он узнал даже сверху, а направляется в недалёкую рощицу — видимо ту самую, в которой он заночевал вчера.

Пришлось дождаться, пока летучий аппарат не опустится возле широких елей, — вмешиваться в работу прямо на лету Джонсон побоялся, — и уже после этого взмывать в небо, чтобы долететь до дома.

Всё это время его новый знакомый тихо посапывал на плече, утомлённый алкоголем, но когда они приземлились на вчера выкошенном дворе, и Джонсон стал аккуратно будить волшебника, тот встрепенулся, вскочил, повёл вокруг трезвым взглядом, словно бы и не пил до этого:

— Так вот она, ваша крепость, дорогой Джонсон! Прекрасный вид, скажу я вам! Прекрасный! Бинкби!

И рухнул навзничь, словно в него угодила пуля. Джонсон бросился трясти упавшее тело, но его прервал хлопок воздуха. Существо по имени Бинкби взяло за руку лежащее тело, пропищало ошарашенному человеку:

— Хозяин устал — второй день работает с виски. Теперь будет спать два дня, а может, даже три. Это у него не первый раз, не волнуйтесь. Прощайте!

И исчезло вместе с телом.

Джонсон выпрямился, посмотрел вокруг — на тылах дома журчал ручей, цвиринькали в ближнем лесу птицы, где-то далеко за деревьями ехала машина. Пахло летом, сухой травой, и медленно таял в воздухе аромат роз, который услаждал их с волшебником полёт. Джонсон поднял забытую ушастым существом шкатулку, захлопнул крышку, прервав пение неизвестной миру певицы, глянул на ковёр под ногами и вздохнул:

— Нет, я решительно должен выпить!..

...Мельницу Джонсон Барнаби восстановил не за два года, как собирался, а за пять, — слишком много времени занимали путешествия к новым друзьям, что обнаружились благодаря волшебному ковру. Его знания опытного столяра оказались нужны даже волшебникам, потому что не всё можно восстановить волшебной палочкой, иногда приходится поработать и руками. А уж опыт перегонки благородных напитков оказался воистину чудесным для многих знакомых, потому что, как оказалось, в волшебном мире остро не хватает мастеров именно по этому виду магии — магии превращения плодов земли в благородный алкоголь. Так что времени на возню со старым механизмом оставалось меньше, чем предполагалось изначально.

Туристов на реставрированную мельницу он не звал, предпочитая спокойствие одиночества, а с соседями по деревне он поддерживал хорошие спокойные отношения, хотя и получил славу нелюдима.

Может поэтому мимо его внимания прошли события последних лет, из-за которых в окрестных лесах стало появляться всё больше экстрасенсов и охотников за НЛО. Потому что, как шептали в пабах туристам, если летней ночью устроиться в нужном месте, можно услышать, как поёт в небе чудесный женский голос о котлах, полных крепкой горячей любви, о каких-то квоффлах и бладжерах, и даже о том, как заколдовывают женское сердце. А если небо звёздное и чистое, при определённой доле везения можно увидеть даже тёмный предмет, который перемещается в воздухе, словно сила земного притяжения ему нипочём.

Но Джонсон редко заглядывал в пабы, поэтому жил спокойно и счастливо...