Дощечка (джен)

Каждый, кто заходил в «Ракушку», удивлялся, что в доме такой широкий порог. Будто к обычной приступке кто-то прилепил ещё одну дощечку. Нелепая прихоть строителей или причуды хозяев? Билл Уизли на все вопросы лишь улыбался, а Флёр качала головой и меняла в маленькой нише возле порога угощения: то горбушку с солью, то миску молока, а то и кусочек сахара, которые подкладывали Виктур, Луи или Доминик.

* * *

Сначала житьё было просто прекрасным. В его владении оказались большой уютный особняк, добротное хозяйство и золотые люди, которые уважали его и всячески помогали по хозяйству. Скотину содержали в чистоте, дом в порядке, и Доброхот нарадоваться на них не мог, хоть и учил их уму-разуму периодически, чтобы не расслаблялись.

Он ревностно следил за чистотой и порой прятал вещи людей, если те оставляли где-то крошки или не убирали за собой, но всегда возвращал, стоило им попросить по-хорошему да молочком уважить. Заплетал лошадям гривы в красивые косички и думал, что ему крупно повезло при распределении.

Доброхот был молодым домовым. Ему достались первый дом и первые люди, и он был рад, что всё так замечательно устроилось. Люди по праву считали его покровителем жилища и хранителем домашнего очага, а потому, когда убегали от революции в другую страну, взяли с собой дощечку из сеней. Хоть и напуганы они были, а верили, что дом — это не просто постройка, а живое существо, впитавшее энергию рода. Бородатый человек отодрал щепу от порога в сенях, накрыл её чистой тряпицей, поклонился.

— Хозяин-батюшка! Бери свою дощечку, садись, поедем с нами на новое место, на богатое житьё!

Умница! Знал, что для Доброхота дощечка — материальный транспорт, надо же ему было на чём-то переехать. Повозка хоть и временная, неудобная, зато верная.

Пусть новый дом в далёком Лондоне оказался в разы меньше, а хозяйства и вовсе не было, он всё равно был рад, что люди любили его и забрали с собой.

Ну что он за домовой такой без семьи, хлопот и забот?

В новом доме Доброхот установил те же порядки, изредка показываясь людям в облике серого кота, когда был в особо хорошем настроении. Такой масти он был и сам: серые космы да борода, что всегда выделяло его среди прочей рыжей братии. Да вот только в новой стране домовых не оказалось вовсе. Были брауни, но Доброхот быстро понял, что они совсем другие, и не спешил примкнуть к их сообществу. Раньше он всегда любил заглядывать к соседям, посмотреть на их хозяйство, сравнить, с гордостью рассказать о своём. А тут… Кроме брауни ещё водились глупые домовики, которые людей считали своими хозяевами — невиданное дело! — и выполняли по дому абсолютно всю работу. Всяческое уважение к себе потеряли, не иначе!

Люди Доброхота были образованы и знали несколько заморских языков, знавал их и Доброхот. Он вообще был домовым образованным, так как многое почерпнул на уроках детей своих людей, на которых любил присутствовать. У людей их было четверо, и всех учили частные учителя. Из-за революции дети не ходили в Колдовсторец, а здесь, на чужбине, ставшей вторым домом, их почему-то ни в какие другие школы не отдали.

Так продолжалось ещё пару десятков лет, а потом и на эту страну опустилась чёрная лапа войны. Дети тогда давно выросли, разлетелись из родительского гнезда, а старые люди остались в доме с Доброхотом.

Маггловское страшное слово «бомба» было непонятным, пока не повстречалось Доброхоту лично.

Их дом разрушило взрывной волной. Крыша обвалилась, погребая под собой и людей, и самого Доброхота. Он-то от такого погибнуть не мог, разве что покалечился самую малость, а вот люди…

Когда всё успокоилось, людские дети восстановили дом. Но жить в нём не стали, а попросту сдали его в аренду.

Доброхот был зол. Да он был просто в бешенстве! Его бросили тут! Никто из тех, кого он воспитывал с малых лет, кому помогал делом, а порой и словом, не подумал о том, чтобы взять его с собой.

В дом заселились новые люди, но Доброхот не желал мириться с чужаками. Он отваживал их от своего дома, потому что чужим тут было не место. Да они и правил не знали! Не поздоровались, угощения не оставили, в комнатах устроили не пойми что, форменное безобразие. Вещи новых жильцов Доброхот прятал постоянно, не возвращал обратно, вынуждая приобретать новые. Ночью душил — наваливался тяжёлым грузом на грудь, но бестолковые люди так и не поняли, кто в доме хозяин. Последней каплей для измученных людей, у которых вся еда кисла, а дома постоянно что-то падало и ломалось, стала упавшая полка около детской кроватки — Доброхот не был извергом, у него никогда бы не поднялась по-настоящему рука на невинное дитё.

Эти люди уехали.

К ним на смену пришли другие, а потом ещё и ещё. Больше пяти жильцов сменилось, и всех Доброхот выпроваживал из своего дома, не собираясь никого сюда пускать, пока к нему хоть малейшее уважение не проявят.

В один из дней в дом пришёл молодой парень. Доброхоту он не понравился с самого первого взгляда, уж больно цепкий тот имел взгляд и дом осматривал так, будто давно тут слыл хозяином.

— Ну, если есть тут кто, покажись! — гаркнул он, осматривая кухню.

— А не сходить бы тебе к лешему, показываться ему, — проворчал в ответ Доброхот, сидя на самой верхней полке, где ещё его люди хранили различные специи.

— Если не показывается, значит, байки это, что полтергейст тут есть, — хмыкнул парень и пошёл дальше по комнатам. — От проклятий это место ведь проверяли. Хотя доверяй им… Сам перепроверю.

Доброхот поскакал за ним, чтобы не упустить из виду, если тот вздумает что-то взять или переставить. Не хозяин он в этом доме, чтобы вещи трогать! А тот и правда потянулся к чужому. Взял в руки вазу, которую люди ещё с родины перевезли, и Доброхот тут же за занавески дёрнул, чтобы зазвенело.

Парень вздрогнул и резко обернулся. В руке его в секунду оказалась волшебная палочка. Ещё один суррогат местных! Люди Доброхота совсем не веточками колдовали — им они ни к чему были. Магия слушалась мысли и концентрировалась в перстне на руке. Парень поводил деревяшкой по воздуху, с прищуром осматривая пространство, и что-то шепнул себе под нос.

— Гоменум ревелио…

Доброхот почувствовал, как к нему ползёт волна магии, и тут же выставил перед собой руки, осклабившись. Мал ещё пацан, чтобы магией его тут пужать. Поток обтёк его по сторонам, и Доброхот погладил себя по голове довольно.

Парень же нахмурился, но палочку опустил, лишь пару секунд вглядываясь в то место, где стоял сам домовой.

— Показалось, что ли? — спросил он сам себя, оборачиваясь обратно к вазе, и снова взял её в руки.

Доброхот долго ждать себя не заставил и загремел теперь посудой на кухне, чтобы чужой наконец отцепился от не своих вещей. И парень действительно вбежал на кухню, кидая туда заклятье, и Доброхот точно так же выставил вперёд руки.

Так день и прошёл. Парень ходил по дому, а Доброхот следовал за ним, не давая касаться того, что осталось от его людей. Наступила ночь, и парень пошёл спать, но Доброхот решил, что слишком тот широко будет улыбаться во сне. Едва парень уснул достаточно крепко, он сел ему на грудь.

— Ну что, хозяюшка новый, — прошептал он и потянулся ладошками к подставленной шее с острым кадыком. — Посмотрим, насколько тебя, чахлого, хватит?

Парень вскочил минуты через две, широко распахнув глаза и хватаясь за грудь в попытке вдохнуть глубже. Доброхот сидел рядом с ним, глядя с прищуром и недобрым оскалом. Не будет житья в доме тому, кто по приходе домового не уважил да на ночь лакомств никаких не оставил.

Парень, едва отдышался, зажёг свет на конце палочки, которую оставил около подушки, и огляделся. Он был бледный, весь в поту, и волосы его прилипали к вискам.

— А я говорил. Всем говорил, и тебе скажу, немощный. Не след приходить, куда не приглашали. А если пришёл, то уважай Хозяина дома, — ворчал Доброхот, скрестив руки на груди и глядя высокомерно. — Выгоню. Тебя выгоню, как всех тех пришлых выгонял. Так и запомни! Не дам жить. Ни тебе, ни другим.

Слова домового, направленные к человеку, имели вес. Конечно, их нельзя было расслышать, пока сам домовой того не желал, но жужжали они в голове и откладывались в мозгах, если повторялись достаточно часто. Человек думал, что сам пришёл к какому-то решению, и не подозревал, что всё домовой нашептал.

— Бездари! Убираться руками не могут. Неряхи. Еду оставляют. Одежду бросают. Исподнее постирать сразу не могут.

Доброго слова не находилось ни для кого, ведь Доброхота предали и оставили одного. Обращались с ним, как с пустым местом, за домом толком никто не ухаживал. Всех людей он записал в свои враги и этому парню не собирался делать исключение.

Через три дня, наполненных войной, новый жилец пришёл в дом с ещё каким-то мужиком, старше на пару десятков лет, и они вдвоём излазили весь дом вдоль и поперёк.

Что они хотели найти? Доброхот давным-давно проковырял нишу между плинтусом и потолком, где хранил своё самое сокровенное сокровище. Он только посмеивался в серую бороду, глядя, как эта парочка кидает на каждый сантиметр дома кучу сложных заклинаний. Это было даже смешно.

Когда они закончили, на кухне их ждало прокисшее молоко — а потому что нечего приносить свежее молоко, ставить на видное место и не думать делиться.

— Аластор, — вздохнул тот, который постарше, потирая задумчиво седой затылок. — Вот тебе и мракоборцы в третьем поколении. Я тебе верю, что в этой хибаре что-то творится, но не представляю, как помочь. Может, всё же позовёшь невыразимцев? Тут явно какое-то хитрое проклятье…

— Сами вы проклятья! — фыркнул Доброхот, поглядывая на закипающий чайник. — Да не хитрые, а простые, как пять копеек. Или, как тут у вас говорят, сиклей! Ещё и бестолковые!

Доброхот спрыгнул с полочки и метнулся к очагу, выставляя ладони.

— Чайник они тут поставили. Не будет вам, остолопам, чаёчку!

От его ладоней потянуло морозом, и чайник буквально подавился свистом: вот только что собирался радостно петь, а вот застыл, выставляя заиндевевшие бока.

— Вот оно как! — Аластор — ну и имечко! — сердито каркнул, что ворона. — Мерлинова блевотина!

Он сделал такой молниеносный выпад своей деревяшкой, что Доброхота обдало жаром. Пламя под чайником вновь зажглось.

Если Доброхот чего не любил, помимо неуважения и бардака в доме, так это сквернословия.

Мыло, лежащее в углублении умывальной чаши, чинно взмыло в воздух, подплыло к Аластору и хорошенько намылило ему рот.

— Ах ты, ублюдок! А ну покажись! — отплёвываясь, погрозил кулаком Аластор, пока второй мужчина буквально сгибался пополам от смеха.

— Ну хоть кто-то займётся твоим воспитанием, раз нам с матерью этого не удалось, — утирая слёзы, сказал он. — Кажется, у тебя здесь живёт обычный брауни.

Сравнивать Доброхота с каким-то брауни? Бутылка с прокисшим молоком дробно застучала по столешнице, будто готовясь к прыжку. Крышка отскочила в потолок, и шутника окатило мощной струёй простокваши.

— Хорошее молоко, не соврал Том, — вмиг посерьёзнев, сказал старший, облизывая палец.

— Ладно, па, спасибо, что согласился заглянуть, — неловко произнёс Аластор. — Я ж обрадовался, что своё жильё выделили. Думал…

— Думал, что наконец-то съедешь от нас с матерью, — подсказал старший. — Ничего, сынок, это всё мелочи. Я не чувствую тут тёмной магии, так что жить можно. И помни наш девиз!

— Постоянная бдительность? — усмехнулся Аластор.

А правильный девиз! Уж Доброхот расстарался устроить этому Аластору Грюму весёлую жизнь. За разбросанные вещи — что-нибудь под ноги, чтобы навернулся. За грязные тарелки — вонь и плесень, от которой недотёпа, зажав нос, безуспешно пытался избавиться волшебной палочкой. Но больше всего доставалось ему за сквернословие. Тут уж Доброхот наказывал строго: садился ночью на грудь и дышать не давал.

Не помогало. Аластор спросонья закладывал такими словечками, что у Доброхота уши в трубочки сворачивались.

А потом Аластор как-то раз пришёл поздно вечером и кинул на кухонный стол пыльную папку.

— Я ж справки навёл, — сказал он спокойно, усаживаясь за стол. — Выяснил, кто тут раньше жил.

Развязал тесёмки, и Доброхот вдруг увидел на фото своих людей. Они сидели настороженные, будто не совсем доверяли фотографу. Он, она и четверо детей.

— Николай Разумовский, потомственный русский маг, эмигрировал с семьёй в Англию, — чётко сказал Аластор и протянул в никуда снимок. — Во время маггловской Второй мировой погиб с женой под завалами. Дети восстановили дом, но жить в нём не стали, да и давно перебрались в Европу.

Доброхот неловко пошевелился на полке со специями, и коробка с чёрным перцем полетела на пол.

— Если хочешь, держи на память, — протянул Аластор колдофото в сторону и вверх.

Фотография исчезла быстрее, чем Аластор успел чихнуть.

Пока он кашлял на все лады, Доброхот заставил кучку перца подняться и ссыпаться в ведро.

— Так-то оно лучше, брат, — сказал Аластор, смачно шмыгнув носом. — Бред, конечно, разговаривать с самим собой, но я надеюсь, ты меня понял. Я тебе не враг.

Он достал из кармана мантии кусок сахара и положил перед собой.

— Вот, держи. В Отделе по уходу за магическими существами сказали, что ваш народец любит сладкое.

Доброхот не собирался так быстро сдаваться. И уж тем более не намеревался купиться за какой-то там кусок сахара. Но он так соскучился без своего человека, что готов была простить Аластору даже разбросанные носки. Правда, после того, как тот однажды ночью проснулся с носком на своём лице, он стал гораздо аккуратнее.

А ещё у Аластора была опасная профессия. Он спасал мир. И Доброхот больше всего боялся, что однажды Аластор Грюм не вернётся из одного из своих рейдов. Боялся даже не за себя, хотя остаться вновь никому не нужным для него было страшно, он — сам даже не зная как — привязался к Аластору. Да пусть ругается, пусть оставляет повсюду тарелки с засохшей едой, лишь бы приходил домой.

И тот возвращался. Через день, через три, с новыми ссадинами и парочкой новых ругательств, он появлялся в коридоре, наливал в блюдце молоко для Доброхота и брёл в кухню, где плескал себе в бокал янтарную жидкость.

— В Мерлинову задницу этих Пожирателей! — говорил он и тряс кулаком перед невидимыми противниками.

А потом Аластор исчез надолго. Доброхот прислушивался к завыванию ветра в каминной трубе, подогревал луковый суп и ставил в десятый раз чайник, но Аластор не возвращался.

Ввалился в дом он только через неделю. На него страшно было смотреть: такая тоска читалась на лице. И печать бесконечной усталости. Опираясь на стены, он кое-как пропрыгал на одной ноге в гостиную и рухнул прямо на пол. Оказалось, в последней стычке Аластор потерял глаз и ногу. И если с потерей глаза он более-менее смирился — в больнице ему смастерили замечательный Волшебный глаз, то отсутствие ноги казалось ему концом всего.

Он отгородился ото всех и, вынужденно пользуясь бессрочным отпуском, сидел у камина, ругался и мрачнел с каждым днём.

— Мерлиновы кишки, какой из меня теперь аврор! — сердился Аластор, глядя на культю. — Мой дед был аврором, и отец тоже! А я — жалкий урод!

Доброхот так не считал. Да и потом: кто сказал, что отсутствие ноги мешает идти к своей мечте и цели?

— Ты вот что, парень! — сказал Доброхот Аластору. — Ты это брось, отчаиваться тут.

Но разумеется, Аластор его не услышал. Как бы Доброхот ни желал показаться Аластору на глаза, магия домовых была такова, что люди их видеть не могли.

Если у них, конечно, не было Волшебного глаза, который был способен видеть сквозь стены и даже то, что сокрыто за спиной. Когда Доброхот это понял, он живо смекнул, как исправить ситуацию.

Появился в поле зрения Аластора во всей красе: серые космы, борода торчком и брови сурово сведены к переносице.

— Кажись, допился до чёртиков, — проворчал Аластор и отмахнулся от Доброхота.

Но тот отпрыгнул на недосягаемое расстояние, а потом ловко залез на книжную полку. Выудил колдофото своих первых людей, показал Аластору.

— Отымей меня горгулья! — воскликнул Аластор. — Я тебя правда вижу? Ты же этот, домовой!

Доброхот закатил глаза, еле сдержавшись, чтобы не запустить в Аластора брошюркой за поганый язык.

— А поговаривают, что вас никто видеть не может, — протянул Аластор.

Смышлёный!

Доброхот пожал плечами, мол, ну говорят, и что? Жаль, речь его Аластору оставалась непонятной, а то бы он ему живо всё на пальцах поведал, как оно в жизни.

— Ну что, брат, теперь будем вдвоём домовыми, — вздохнул Аластор. — Я теперь списан.

Он показал на обрубок своей ноги с заткнутой штаниной.

Доброхот ловко спустился обратно и медленно направился к Аластору. Смотрел ему он прямо в глаза, так что тот взгляд отвести не мог. Дошёл до кресла, положил ладошку на коленку обезображенной ноги. Аластор вздрогнул, но ногу не отодвинул. Тогда Доброхот отошёл на шажок назад, закатал правую штанину своих огромных шаровар в клеточку. Повыше колена, чтобы Аластор смог разглядеть протез.

Что домовому какая-то обрушенная крыша. Он бы вообще тогда выбрался без проблем, магия его страховала почище всех оберегов. Да хотел достать своих людей, пытался поспорить с судьбой, выцарапать их у смерти. Не смог, а потом был новый взрыв, и ноженьку его просто оторвало.

— Ты?.. У тебя? — Волшебный глаз Аластора завращался с такой скоростью, что у Доброхота закружилась голова. — Это случилось тогда, когда погибли твои хозяева?

Доброхот поморщился. Ну что за манеры. Люди ему не хозяева. Хотя… Он просто кивнул Аластору.

Через неделю тот уже ковылял по дому на протезе, костеря целителей на чём свет стоит. А через месяц был вновь в строю.

Неудержимый, неугомонный, самый справедливый человек в мире для Доброхота.

Когда Аластор лишился кончика носа — а мог лишиться жизни! — Доброхот так расчувствовался, что тот остался жив, что подарил ему своё самое сокровенное — сундук с семью отделениями. Этот сундук Доброхот прихватил с собой, когда они убегали от революции.

Всякое бывало за годы. То взлёт, то падение, то радость, а то потеря друзей и мрак. Однажды Аластор и вовсе пропал почти на год, проведя его — вот ирония — в том самом сундуке.

Когда измученный, истощенный Аластор возник на пороге дома, он сел в коридоре на тумбочку и сказал:

— Как ты тут без меня?

Доброхот молча высыпал на его голову сушёный помёт докси, с которыми ему пришлось справляться самостоятельно.

— Клянусь, ты не будешь один. Обещаю. Если со мной что-то случится, у тебя будет новый дом.

Наверное, в глубине души Доброхот очень этого хотел. Нормальный дом, с нормальной семьёй. Чтобы были детишки и живность какая водилась, хотя бы пара жмыров, чтобы люди спорили, а потом мирились, и чтобы в доме был тёплый очаг. Не потому, что внутри горит огонь. А потому, что между людьми царят любовь да лад.

— Плохая из меня компания, верно? — усмехнулся Аластор и тяжело поднялся. — Чай будешь? Сегодня был ужасный день.

Он что-то чувствовал, Аластор. Вряд ли он собирался умирать, но его слова про постоянную бдительность были не пустым звуком.

Доброхот не знал, что накануне операции «Семь Поттеров» Аластор Грюм откровенно варварски выломал в прихожей доску от порога, завернул её в наволочку и вручил Биллу Уизли.

— Я слышал, у вас скоро свадьба, — пояснил он, видя недоуменное лицо Билла, разглядывающего отломанную доску.

— Да, в конце августа, — кивнул он.

— Может статься, что меня не будет на вашем торжестве, — сказал Аластор. — А теперь слушай внимательно. Когда после свадьбы зайдёте в новый дом с Флёр, положишь дощечку за порог и скажешь: «Вот тебе, дедушка, новое место. Живи да радуйся, дом стереги, нас береги». А если не сделаешь, как велю, из-под земли достану! И будет вам счастье.