Прости, дорогая, так получилось (гет)

Нагини

Нагини Волдеморт встретил, ещё когда был совсем молод, точнее сказать, даже мал, в пещере на берегу Ирландского моря, куда воспитанников время от времени вывозили на лето. В основном, чтобы за полцены поработали на местных фермеров, а приют смог бы закупить угля и еды на зиму. С Билли Стаббсом в перерывах между окучиванием грядок они спустились в пещеру в выступах скал и там обнаружили гигантскую змею. Змея тоже заметила их, открыла пасть и произнесла: «Пошли прочь». Прошипела, но Том неожиданно понял её и что-то дерзко сказал в ответ.

Билли был в ужасе. Том — в восторге. Вереща, Билли убежал прочь. А Том продолжил разговаривать со змеёй. Так впервые выяснилось, что он умеет понимать змеиный язык. Парселтанг, как пояснила ему змея. Её звали Нагини, и на самом деле она была человеком. Женщиной. Красивой женщиной с яркой азиатской внешностью. Нагини имела совершенно потрясающие блестящие глаза, волосы, длинные и гладкие, словно шёлк, широкое плоское лицо.

Но когда-нибудь проклятие маледиктуса навсегда бы обратило её в змею, уничтожило красоту и забрало бы Нагини у него. И ещё учась в Хогвартсе, он придумал зелье, способное удерживать женщину в человеческом теле вопреки проклятию. И тем самым крепко-накрепко привязал Нагини к себе, заставив отныне закрывать глаза на все те качества, что она прежде в нём порицала и с чем не хотела мириться.

Нагини была старше Тома на тридцать лет. И если поначалу Том просто не мог в это поверить — ведь перед ним была молодая, красивая девушка, — то уже потом, после окончания школы и вскоре состоявшейся свадьбы, возраст дал о себе знать. Он захотел сменить имя — она придумала ему псевдоним. Он захотел отправиться в путешествие по Европе — она купила билеты и выбрала направление. Он хотел её — она говорила, в какой позе.

Не то чтобы это его раздражало... Хотя нет, ужасно раздражало. Том был готов мириться с этим, пока был ещё школьником, когда смотрел на неё, открыв рот, и принимал от Нагини дорогие подарки — ведь она была взрослой, опытной ведьмой, ещё и с таким невероятными способностями, — но потом, после свадьбы, он хотел бы, чтобы его авторитет значил бы чуть больше, чем пепел, который падал с кончика её сигареты.

О, она много курила. Если бы над ней уже не нависло практически смертельное проклятие, Нагини бы доконали её сигареты. Их спальня насквозь пропахла горечью табака. И кроме того, Нагини его совершенно не боялась. Эта женщина и сама была монстром, и её не пугали ни его грозные взгляды, ни руки сжимающие её шею, ни искры, срывающиеся с кончика его волшебной палочки, когда он злился. Она словно смотрела на Тома и видела всё того же мальчика, которого встретила на берегу Ирландского моря. Её любимой фразой было: «Поверь мне, милый. Я лучше знаю». Оглядываясь назад на их знакомство и имея в виду то, что они стали буквально зависимы друг от друга, Волдеморт теперь видел в Нагини то мать, то сестру, то любовницу. Она буквально жила им и своим проклятием, всё чаще впадая в меланхолию и требуя к себе бесконечного сочувствия и участия.

Тому стало скучно и грустно в её удушающих объятиях. Их связь перестала приносить ему радость. И он ясно понял вдруг, что пора разорвать этот болезненный симбиоз.

И однажды её лечебное зелье почему-то оказалось сварено неправильно.

— Прости, дорогая, так получилось, — сказал он, сочувственно глядя в янтарные глаза своей наречённой, теперь навсегда заключённой в теле змеи.

Они всё ещё могли общаться, но со временем звериная сущность всё сильнее брала верх над человеческим разумом, и он стал избавлен от необходимости слишком серьёзно учитывать мнение Нагини.

Но совсем бросить бедняжку он, конечно, не мог. Капля привязанности в нём всё ещё сохранилась. Поэтому дальше по Европе они продолжили путешествовать вместе. Тем более в нём давно зрел научный интерес: что, если заключить кусок души в живую оболочку? Кому он мог доверить столь ценное, как не любимой? Пусть и бывшей. Разве не об этом она мечтала — о близости вплоть до слияния и поглощения одной души другой?

Гермиона

С Гермионой Волдеморт познакомился сразу же после того, как вернулся с континента в Англию и начал думать о сборе своих старых друзей и единомышленников. В груди бурлила жажда действовать, покорять мир и, забегая вперёд, на самом деле он был ей за всё благодарен.

Гермиона была очень рациональной девушкой, ненавидела гороскопы и предсказания. Высмеивала и подвергала скепсису гадалок и тарологов каждый раз, когда встречала одно их упоминание. А встречала она их очень часто почему-то. Он даже как-то предположил, что какая-то гадалка нанесла ей личную обиду. Но её скептицизм спас его позже, когда Том, если честно, уже и думать забыл о Гермионе в суете дней. Когда в восемьдесят первом ему принесли пророчество о ребёнке, способном его победить, он лишь рассмеялся и прогнал слугу с глаз долой, приложив того для профилактики «Круциатусом», чтобы взвешивал в следующий раз, что говорит. Его, бессмертного Тёмного Лорда, и какой-то мальчишка! Вздор.

Помимо гадалок, Гермиона ненавидела насилие, ненавидела ущемление прав всякого сброда и день и ночь капала ему на мозги. И Волдеморт терпел, начиная думать, что, может быть, она не так уж и неправа. Ведь у нее была такая красивая кожа — чуть смугловатая и шелковистая... Летящие пушистые волосы, на манер нимба обрамляющие точёное личико. И большие карие глаза, в которых светился острый ум.

Она предлагала ему баллотироваться в министры, даже готова была написать все предвыборные речи. Но он лишь смеялся над её планами. Чтобы баллотироваться в министры, ему надо было бы заработать себе хоть какое-то имя в Министерстве, устроиться на работу, пройти все бюрократические круги ада. А сидение в офисе на попе ровно с восьми до пяти — последнее, о чем мечтал будущий Тёмный Лорд. Власти он хотел не когда-нибудь потом, а прямо сейчас. Желательно безусловной, авторитарной, чтобы никакой маг и пикнуть не мог против. Выборы каждые четыре года и Визенгамот, дышащий в спину, категорически его не устраивали.

Все его аргументы приводили Гермиону в отчаяние. Они стали всё чаще ругаться. Да и сторонники смотрели на его жену косо. Особенно упёртые день и ночь штудировали справочники магических родословных, естественно не находя никакой Смит и даже хоть какое-нибудь её упоминание. А грязнокровка в их рядах сильно подрывала весь их боевой дух, одним своим присутствием рождая ненужные вопросы.

Конечно, Том мог послать их всех с их претензиями к Салазаровой бабушке, но грязнокровная супруга и правда не очень-то вязалась с его политической программой. Деньги и поддержка чистокровных были той ставкой, которая должна была сыграть и вознести его на Олимп. И пока они думали, что он отвечает их и только их интересам, они готовы были подчиняться. Стоило ему только изменить этой стратегии раньше времени, и сколько Брутов подняли бы за его спиной ножи? Волдеморту надо было выбирать. И он выбрал.

Он привёл Гермиону в их любимый панорамный ресторан, где когда-то сделал ей предложение. В нём открывался вид на весь Лондон практически с высоты птичьего полета. «А эти магглы неплохо устроились», — подумал он, окидывая взглядом копошащийся, словно гигантский муравейник, город. Вот чем он займётся сразу же после того, как подчинит магическую Британию — начнёт покорение и истребление магглов. Гермиона бы не одобрила этих планов.

Волдеморт заказал устриц и белое вино и пригласил её на медленный танец. Они нарезали круги по бальной зале, и белая мантия Гермионы с меховой оторочкой красиво то облегала её стройные ноги, то кружилась вслед за ними. А потом Том совершенно неловко споткнулся об официанта, едва не упал сам и случайно толкнул её. Гермиона выпала с открытого балкона, проломив невысокие перильца. Её палочка по чистой случайности осталась у него в руках.

Она летела вниз, ошарашенно смотря в тёмное небо, а он думал: «Прости, дорогая, так получилось».

Беллатрикс

Беллатрикс была совсем другая. С ней Волдеморт столкнулся за три дня до её свадьбы с Рудольфусом Лестрейнджем. И с самой первой секунды между ними пробежала искра. Искра, в ту же секунду разгоревшаяся в пожар. Все три дня до свадьбы с Беллой они предавались страсти. За тяжёлыми портьерами вычурных залов, в гостинице снятого номера, на старом рояле её батюшки. Естественно, ни за какого Лестрейнджа Белла не вышла. Тёмный Лорд увез её утром перед регистрацией брака, а приехала вечером она, уже будучи миссис Волдеморт.

Белла таяла в его руках, восхищённо ловила каждое его слово и буквально ни в чём не могла ему отказать. После Гермионы, бывшей суховатой и, если уж откровенно, местами даже занудной, Белла была невероятно эмоциональной и освежающе вседозволенной.

Возраст у Тёмного Лорда подходил солидный, и он всё чаще и чаще ловил себя на мысли о каком-никаком, а уюте, семье, наследниках, может быть. Конечно, он собирался жить вечно, но хотелось всё же как-то поддержать наследие великого Салазара. А кто подходил на роль матери его детей лучше представительницы древнейшего и чистокровнейшего рода Блэк?

Помимо того, что была жгуче красива со своей высокой полной грудью, копной волнистых волос, широко распахнутыми восхищёнными глазами, Беллатрикс со всех сторон являлась выгодной партией. Она была чистокровной до седьмого колена и, в отличие от его предыдущих жён, не имевших за душой ни гроша, у Беллатрикс было огромное состояние. И на пути к нему стояли лишь старшие Блэки — его бывшие однокашники, что поначалу были страшно недовольны таким раскладом, заламывали руки, обвиняли Волдеморта в том, что он совратитель и душегуб.

Несмотря на все стенания родни, у Волдеморта с Беллой родилась девочка. Он был немного обескуражен этим фактом, но со временем решил, что так даже лучше. Наверное, мальчика Волдеморт бы рядом с собой терпеть не стал, особенно учитывая введенную им самим славную традицию отцеубийства. Девочка, выбрать имя которой Волдеморт широким жестом разрешил Белле, так сильно напоминала мать, что с её появлением сердца всех старших Блэков дрогнули, и они наконец приняли его в семью.

И не то чтобы к счастью, понял Волдеморт вскоре.

Со временем родня Беллы стала буквально сводить его с ума, даже будучи на его стороне, они скорее путались под ногами, чем помогали. Деверь Люциус даже умудрился потерять доверенный ему крестраж, который во время обыска у него забрал Артур Уизли, чёрт знает как умудрившийся получить ордер в Отделе магического правопорядка на предмет незаконного использования маггловских приблуд.

Дневник после этого как в воду канул, а Артур изображал из себя счастливое неведение, не признавшись даже под пытками.

Как будто этого было мало, Волдеморту теперь начало казаться, что Блэки пытаются узурпировать у него власть. Люциус с его позволения стал министром, формальная должность, что вскоре должна была быть упразднена; Белла председательствовала в Визенгамоте, и им двоим будто больше и не нужен был Волдеморт — в любой момент они могли отказаться от него. Паранойя росла, как на дрожжах, и вся эта семейка вдруг Тёмному Лорду резко опротивела.

Вседозволенность Беллы наскучила так же сильно, как и всё прочее. Белла теперь казалась ему навязчивой и фривольной, а ещё раздражающе чистокровной, будто каждым своим действием подчеркивающей своё происхождение. Она была настоящей аристократкой, от кончиков остроносых туфель до смоляной макушки. Нет-нет, да пробегала на её породистом лице тень неодобрения его не слишком изысканными манерами. Практически простецкими, хоть он и вытравливал их из себя годами. Но Волдеморт смотрел на неё и каждый раз с внутренним неудовольствием вспоминал, что сам выбрался со дна, будучи голью перекатной. И эти её оскорбительные полунамёки о его нечистокровности...

И вот тогда он предложил супруге поездку по континентальной Европе, по историческим местам. Фестралий экипаж вёз их вперёд, уютно поскрипывая, и в Дельфинах, городе знаменитых оракулов, в честь которых они дали имя своей дочери, совершенно случайно край длинной мантии Беллы свесился из окна и намотался на колесо. Это была петля.

— Прости, дорогая, так получилось… — едва слышно проронил он.

Так Волдеморт стал уже не очень молодым, но перспективным вдовцом с красавицей-дочкой на руках.

Джиневра

Джиневру Тёмный Лорд впервые увидел в Хогвартсе на выпускном балу у своей дочери. Едва войдя в зал, он заприметил красавицу в рядах семикурсников. Её волосы, словно огненная река, стекали по плечам, выделяя в толпе блондинок, брюнеток и невнятно-русых, крепко пленяя мужское внимание.

От его пристального взгляда, который просто невозможно было от неё оторвать, девица засмущалась, щёки её залились нежным персиковым румянцем, и она опустила голову. А после Беллы ему так хотелось чего-то простого и нетребовательного. Понятного и тёплого.

А ещё Волдеморт вдруг понял, что именно её видел в собственных снах с девяносто второго по девяносто девятый. (В последние годы — в очень фривольных снах, стоит сказать). Бледная тень высокого темноволосого юноши, мелькнувшая рядом с девицей, заставила крепко призадуматься.

Вскоре Волдеморт выяснил, пригласив девицу на приватную беседу, что его старый школьный дневник, он же первый крестраж, все эти годы находился у Уизли. Эта любопытная история и эта симпатичная девица явно требовали того, чтобы их изучили всесторонне, что он и поспешил сделать, женившись в четвёртый раз.

У Джинни был страстный нрав и весёлый смех. А ещё — самые нежные в мире руки. Она была чистокровна, но не слишком родовита, с толпой родственников, но, к счастью, слишком сильно его презиравших и не стремящихся к общению и выбиванию из него благ. В общем, Джинни казалась той самой тихой гаванью, где можно было остановиться после всех жизненных штормов.

Он клал Джиневре голову на колени, и она ласково проводила по его коже пальцами, слегка массируя виски, словно забирая всю скопившуюся за годы боль. Её обманчивая простота скрывала под собой море любви и принятия. Рядом с ней он чувствовал себя совершенно окрылённым.

К сожалению, не только он один.

После школы Джинни занялась профессиональным спортом. Её взяли в команду Холлихедских гарпий, и почти сразу же она пробилась в основной состав. Стоило ей только войти в помещение, как все взгляды собравшихся мужчин невольно обращались к ней. В их глазах Волдеморт совершенно отчётливо читал желание, что заставляло его зеленеть от гнева. Нет, конечно, все его жены были хороши собой, но так неуверенно себя он давно не чувствовал. Чёрт его знает, в чём тут было дело: то ли в утерянной в экспериментах нормальной внешности, то ли в ушедшей молодости, но он просто сходил с ума от ревности. Даже несмотря на то, что Джинни всегда горячо его уверяла, что для неё всё это не имеет значения. Но нет-нет, да кидала она взгляд в сторону заинтересованных ею мужчин, а в словах проскальзывали попытки сравнить его с его же молодым альтер-эго, с которым в дружеской переписке и не только эти двое состояли много лет. Волдеморт даже начал эксперименты по восстановлению привлекательной внешности, хоть это ему и претило. По его мнению он нынешний был ничем не хуже, а очень даже лучше, а приличные люди должны видеть чуть дальше симпатичной оболочки и собственного носа.

Но всё же эта чертовка совмещала в себе вещи несовместимые. Страсть и нежность, красоту и острый язычок, умелый не только по части перепалок, и он терпел, хотя иногда всё же ловил себя на желании сомкнуть руки вокруг высокой белой шеи.

И однажды трансгрессировав домой раньше обычного, Волдеморт застал пренеприятнейшую картину: великолепные стройные, длинные ноги Джинни были закинуты на чужую мужскую талию, а вид открывался на две бесстыдно торчащие ягодицы. Взгляд зацепился за валявшиеся в беспорядке на полу формы разных спортивных команд. Остолбенев от гнева, Волдеморт поднял было палочку, но паршивец, портивший его молодую жену, оказался быстрее — не зря ведь был спортсменом. Одним прицельным ударом «Экспелиармуса» в грудь он выбросил Волдеморта в окно, и тот разглядел напоследок лишь растрёпанные чёрные волосы и мерзкие круглые очки.

— Прости, дорогой! — кричала Джинни из окна, и волосы её трагично развевались на фоне темнеющего проёма. — Так получилось!

«Ничего, вы у меня ещё попляшете», — мстительно думал летевший вниз Волдеморт, наклепавший достаточно крестражей, чтобы не помереть с концами. Затем неудачно упал на каменную ограду и испустил дух.