Две золотые, семь серебряных (джен)

Деревянный шкаф с затейливой резьбой и застекленными дверцами был очень высоким, а девочка — очень маленькой. Нижняя часть шкафа была закрыта глухими дверцами, запертыми на ключ, но эта часть девочку не очень-то и интересовала. Подумаешь, закрытые дверцы. Мало ли что там, за ними. Может, и вовсе ничего нет. Зато на верхних полках было столько всего интересного!

— Пэгги, я хочу ту вазочку! — и шестилетняя Молли Пруэтт указала пухлым пальчиком на голубую вазочку на третьей снизу полке.

Пэгги, самая старая домовуха в штате домовиков Пруэтт-мэнора, была для маленькой Молли чем-то вроде няньки, хотя настоящая у юной госпожи тоже, конечно же, имелась. Но Пэгги нравилась малышке гораздо больше. Настоящая нянька никогда бы не позволила ей лазить в этом шкафу, стоящем вместе с другими шкафами (но совершенно неинтересными, наглухо закрытыми) в особой комнате. А Пэгги разрешала. Она так и говорила, отправляясь с ней в ту комнату: «Пойдемте, мисс Молли, посмотрим мамино приданое. Вот вырастете — и у вас тоже будет приданое! Может, еще и получше этого…»

Если приданое — это куча шкафов, думала Молли, то не очень-то оно ей и нужно. Это очень скучно. Обойдется она и без приданого. Зачем человеку куча дурацких шкафов?

Но один шкаф в той комнате был по-настоящему интересным. Там лежала посуда — очень разная, но вся без исключения — очень красивая и интересная. Вообще-то большая часть посуды из маминого приданого, как рассказала ей Пэгги, украшала сейчас столовую их особняка. А в этом шкафу лежало то, что не поместилось в столовой. И именно сюда, в эту маленькую комнату с одним окном, Молли любила забираться тайком от матери — ей отчего-то казалось, что здесь спрятано что-то самое ценное.

Повинуясь маленькой госпоже, Пэгги дважды щелкнула пальцами. Правая дверца шкафа распахнулась, и небольшая вазочка из голубого стекла проплыла по воздуху, опустившись прямо в руки Молли. Девочка восхищенно завертела вазочку в руках — и тут из вазочки что-то выпало, покатившись по полу. Это было колечко. Тоненькое, с маленьким зеленым камешком. Кинувшись поднимать колечко, Молли уронила вазочку, и та разбилась вдребезги.

Но верная Пэгги тут же щелкнула пальцами — и вазочка вновь оказалась целой. Пэгги подобрала ее и плавным взмахом руки заставила медленно проплыть по воздуху до той полки, откуда та была взята. Молли не особо взволновало это маленькое происшествие — она любовалась колечком. Жаль, что оно было слишком большим, чтобы она могла носить его прямо сейчас!

В коридоре раздались шаги. Молли и Пэгги переглянулись — и не сговариваясь, бросились прятаться за дверь. Им обеим было хорошо известно, как сильно не нравятся госпоже чьи-либо визиты в эту комнату. Молли от страха даже не заметила, что прежде чем забиться вместе с нею в уголок за дверью, домовуха, во-первых, накинула на себя и на нее заклятье невидимости, а во-вторых, успела точным взмахом руки забросить колечко, оставшееся лежать на полу, обратно в вазочку, а потом быстро, но бесшумно прикрыть дверцу шкафа.

Дверь отворилась, и в комнату вошла госпожа Пруэтт. Она тут же глянула на шкаф с посудой — но не на полку с вазочкой, как боялась Молли. К огромному облегчению девочки, ее мать зорко оглядела лишь нижнюю часть шкафа, а потом даже подошла и потянула за фигурную ручку в виде сидящего орла. Убедившись, что тяжелые нижние дверцы шкафа, покрытые густой резьбой, надежно заперты, хозяйка поместья, не глянув по сторонам, медленно вышла из комнаты.

Молли и Пэгги осторожно покинули комнату лишь минут через пять, когда Пэгги выглянула в коридор и убедилась, что грозная госпожа уже ушла.

* * *

В окно ярко светило летнее солнце, и Молли Уизли наполовину задвинула бархатную портьеру винного оттенка. Прятаться от света полностью не хотелось, ведь тогда не сверкнет живым зеленым цветом камешек в колечке, которое она так любила примерять.

Ни одни ее каникулы не обходились без визита в эту комнату. Здесь она словно здоровалась со своими детскими воспоминаниями, которые даже сейчас, когда ей было уже четырнадцать, все еще были дороги ей.

Разумеется, она бывала тут в компании все той же старой домовухи Пэгги — ведь студентам Хогвартса было запрещено колдовать на каникулах, вне школы. Да, взять голубую вазочку и вынуть из нее то самое колечко — свою любимую вещь здесь! — Молли уже давно могла и без помощи Пэгги. Но среди вещей из материнского приданого, которым не нашлось места в столовой (и теперь Молли в большинстве случаев понимала — почему) было много и таких, какие было не открыть без помощи магии.

Назначение некоторых предметов, отдаленно напоминающих посуду, было вообще непонятно. Впрочем, иные из них со временем постепенно открывали свои тайны. Хотя бы частично. Взять, к примеру, странную фарфоровую супницу — продолговатую, в форме корабля, с равномерно расположенными крупными отверстиями по обоим бортам. Эта вещь, если верить Пэгги, была вовсе не супницей, а тюльпанницей, и хранилась в семье Ноттов еще с тех далеких времен, когда тюльпаны ценились на вес золота и для них выпускали вот такие особые, закрытые вазы — с дырочками отдельно для каждого цветка, чтобы восторженные зрители могли оценить каждый нюанс окраса драгоценной диковины...

Но даже Пэгги не знала, почему крышка этого предмета, выполненная в виде парусов корабля, сейчас не открывается, словно намертво приклеенная. А должна открываться! Как-то же ведь наливали воду в эту забавную цветочную вазу? Однажды Молли попробовала приподнять этот довольно тяжелый фарфоровый корабль — и обнаружила, что в нем спрятано нечто вроде маленькой шкатулки, которая с глухим стуком перекатывалась там, внутри. Но достать ее было невозможно — крышка вазы не открывалась. Молли с усмешкой подумала тогда, что единственный способ достать ту шкатулку — разбить вазу-корабль. Но позднее поняла, что вряд ли помогло бы и это: скорее всего на вазу были наложены чары неразбиваемости. Иначе какой же из нее тайник?

А многие другие предметы в этом шкафу даже сейчас оставались загадкой… Рассказать в подробностях обо всем, что тут лежало, могла бы только мать, но Молли ни за что не отважилась бы признаться ей, что бывает в этой комнате.

Об истории многих из этих вещей Молли узнала от Пэгги. О колечке, например, та ей рассказала, когда Молли впервые смогла самостоятельно прочитать две надписи — на голубой вазочке и внутри самого колечка. На дне вазочки завивалась в круг, подобно венку, надпись красивым мелким почерком, выгравированная на стекле: «Хогвартс, 1923. А.Н от Э.А.» Внутри колечка, на его тонком серебряном ободке, были только два слова, еще более мелким почерком: «С любовью».

Молли прекрасно знала, кто такие «А.Н.» и «Э.А.» — Амелия Нотт и Элвин Аббот. Эта история очень впечатлила ее в свое время… Пэгги рассказала ей, что в школьные годы студентка Слизерина Амелия Нотт, смешливая и веселая девушка, была влюблена в гриффиндорца Элвина Аббота. И это горячее чувство было взаимным. В те годы Элвин и подарил своей любимой это кольцо с камнем настоящего слизеринского оттенка. Впрочем, Элвину было гораздо важнее, что теплый зеленый цвет этого кольца напоминал цвет глаз Амелии…

Но по окончании Хогвартса родители Амелии оказались категорически против их брака, и она не посмела пойти против их воли. Элвин вступил в авроры, был отправлен за границу с какой-то важной международной миссией и сложил там голову при таких обстоятельствах, о которых нельзя было ничего узнать ввиду абсолютной секретности его задания.

Несколько лет после этого Амелия, так сказать, по крупицам собирала свое разбитое сердце. Или, как говорила грубоватая Пэгги, «зализывала раны». А потом, успокоившись и замкнувшись в себе, приняла предложение руки и сердца от Персиваля Пруэтта, который был намного старше ее. И вот сейчас Амелия Пруэтт после смерти мужа железной рукой вела хозяйство в этом поместье. Но с самой ее свадьбы больше никто не видел ее улыбки и не слышал ее смеха. Пэгги было с чем сравнить: ведь она служила еще у родителей Амелии и помнила суровую хозяйку той самой юной и смешливой девушкой…

— Вот что я вам скажу, мисс… — каждый раз наставительно говорила ей Пэгги, когда Молли примеряла то самое кольцо с маленьким хризолитом. — Не ходите вы этой дорожкой, не влюбляйтесь в тех, в кого не надо…

Молли кивала головой, думая про себя, что она и впрямь ни за что не пойдет такой дорожкой. Она никогда не предаст свою любовь. Чем бы ей это ни грозило.

Голубая вазочка в свете, сочившемся сквозь алую портьеру, казалась почти фиолетовой. Вытряхнув на ладонь колечко, Молли поставила вазочку на полку. А потом привычным жестом надела кольцо на безымянный палец.

Залюбовавшись отблесками света в зеленовато-оливковом камешке, она в задумчивости пропустила тот момент, когда за спиной медленно открылась дверь. В былые времена Пэгги непременно сумела бы уберечь ее от такой неприятности, как быть застуканной матерью в этой комнате. Но с некоторых пор старая домовуха стремительно теряла слух. Вот и сейчас она не смогла вовремя среагировать на еле слышные звуки шагов в коридоре.

Молли оцепенело смотрела, как мать, войдя в комнату, быстро глянула на открытые дверцы шкафа — и на кольцо, сверкающее зеленой искоркой на пальце Молли. Пэгги, спрятавшись за ноги юной хозяйки, обхватила голову руками и съежилась, когда старшая хозяйка вытащила из кармана палочку.

Но Амелия Пруэтт направила палочку не на домовуху, а на фарфоровую вазу-корабль. Короткими взмахами она прочертила в воздухе тугой вензель — и на глазах Молли и Пэгги фарфоровые паруса корабля, отливавшие красным в свете заходящего солнца, приподнялись над фарфоровой палубой. Из глубины огромной вазы вылетела маленькая шкатулка, обтянутая красным бархатом. Затем паруса бесшумно опустились на свое место, а шкатулка поплыла по воздуху к хозяйке дома, услужливо распахнувшись еще в воздухе. Амелия, не опуская палочки, левой рукой достала из шкатулки большой медный ключ, после чего отправила шкатулку на ближайшую полку в открытом шкафу.

— Кажется, пришло время показать тебе кое-что, — сказала она дочери ровным голосом, не глядя в ее сторону. И, убрав палочку в карман, наклонилась, чтобы открыть тем самым ключом нижние дверцы шкафа с посудой…

* * *

Молли Уизли, вконец уставшая за день, размеренно качала колыбель: за кружевным пологом слышалось тихое сопение малышки. Мысли молодой женщины текли в однообразном ритме, вновь и вновь возвращаясь к мужу. В эти темные времена ей с каждым днем становилось всё страшнее за него. А еще — за братьев. Она знала, что Фабиан и Гидеон состоят в Ордене Феникса. И каждый день рискуют своей жизнью.

Если бы не дети, они с Артуром и сами бы вступили в Орден. И некоторое время назад, еще до рождения близнецов, они даже собрались сделать это. Но их не взяли — куда уж с таким выводком на войну… Однако Артур и сейчас может в любой день пострадать от рук Пожирателей. И не только Артур, но и она сама, и их дети. Конечно, их семейное обиталище, Нора, зачаровано от проникновения посторонних, но на каждое заклятье найдется контрзаклятье, если потребуется…

Молли задумалась, придет ли когда-нибудь конец всему этому. Удастся ли им победить Того, кого… В общем, то самое зло. И какой ценой?

На какой-то момент ей, многодетной матери, давно привыкшей к мысли, что лучшее, что она может сделать для общества — это вырастить детей, вдруг стало стыдно, что она не в состоянии лично выступить против Пожирателей как боец. На что она вообще годится как ведьма? Что она умеет хорошо использовать? Только заклинания уборки и готовки?

А ведь когда-то всё было не так… Она отлично училась, и было время, когда в школе ей прочили блестящее будущее, вплоть до поста в Министерстве. Да что Министерство! Она даже хотела стать аврором, хотя и знала, что мать ни за что ей этого не позволит. Мать всегда считала, что главное призвание женщины — супружество. Разумеется, с тем, кто достоин данной женщины, а не с первым встречным. А Артур Уизли, к сожалению, стоял в глазах Амелии Пруэтт даже ниже, чем первый встречный. И отец был с нею полностью согласен в этом. Впрочем, Молли не могла припомнить случая, когда отец не согласился бы с матерью хоть в чем-то.

И все же нельзя сказать, что мать не признавала ее талант. Признавала, раз уж однажды высказалась об этом. Но сделала она это очень по-своему. Настолько необычно, что Молли в свое время вообще не восприняла это всерьез. А вот сейчас вспомнился отчего-то тот давний летний день, когда мать застукала ее в комнате с приданым, с тем самым колечком на руке… Молли тогда было не столько страшно — ведь она была уже почти взрослая, — сколько неудобно как-то, что мать поймет, что она теперь знает историю ее любви к Элвину Абботу.

Но мать в тот день, кажется, совершенно не беспокоил дорогой ее сердцу призрак Аббота. Она деловито отперла нижнюю часть шкафа с посудой и извлекла оттуда большую плоскую коробку-чемоданчик, обтянутую белой кожей — в таких обычно продают роскошные комплекты столовых приборов. Положила коробку на маленький круглый столик у двери, извлекла волшебную палочку и отперла коробку парой неизвестных Молли заклинаний.

Что Молли ожидала увидеть внутри? Ворох драгоценных камней? Старинный манускрипт? Кинжал самого Мерлина? Отнюдь. Банальный вид коробки наводил на мысль исключительно о комплектах посуды.

Именно комплект посуды там и оказался. Но не совсем обычный… Молли, конечно, доводилось видеть, в том числе и в столовой их особняка, наборы из одной-двух тарелок и разнообразных столовых приборов на одну персону. Здесь, в белой коробке, на черной бархатной подложке тоже лежала тарелка. А на крышке коробки, с внутренней стороны, были укреплены столовые приборы. Но на этом сходство и кончалось. И начинались странности…

Прежде всего, тарелка была не из тех, с которых едят. Такие — декоративные, керамические, — обычно вешают на стену или выставляют стоймя на полках. На бледном сиренево-зеленом фоне красовались двенадцать крупных пятен позолоты в виде дубовых листьев, отходящих от центра тарелки к краям, подобно лучам. Молли эти золотые кляксы показались аляповатыми и какими-то… пустыми, что ли. Хоть бы заполнили их чем-то! Например, цитатами из стихов — в каждое не меньше двух строчек поместилось бы… Разве не оригинально было бы?

Приглядевшись внимательнее, Молли заметила, что тарелка еще и бракованная — по центру у нее красовалось отверстие.

Приборы, прилагающиеся к тарелке, были еще более странными. Во-первых, там были только ложки — ни вилок, ни ножей в комплекте не шло. Формы они были одной и той же, самой простой. Орнамента на них никакого не имелось, не считая круглого отверстия у каждой в верхней части ручки, которое условно можно было счесть минималистичным украшением.

Во-вторых, ложек было не шесть или двенадцать, как это обычно бывает, а девять. Две из них, столовые, выглядели золотыми, а семь других, чайные — серебряными. И Молли почему-то нисколько не сомневалась, что они действительно были из драгоценных металлов. Но кто и зачем потратил столько сил и драгоценного материала на то, чтобы создать такие простые вещи? Простые — это если не сказать хуже…

Тем более была потрясена Молли, когда в следующие несколько минут узнала от матери, что в этой коробке хранится главное, что она унаследует, когда выйдет замуж. Вещь эту матери передала на смертном одре свекровь, сказав, что хотела бы, чтобы этот символ семейного счастья достался Молли как самой младшей из трех ее внуков — и как той, что сумеет оценить его смысл намного раньше, чем примет свой главный бой. О том, что это за вещь, как ее следует использовать и о каком бое идет речь, Дебора Пруэтт сказать своей невестке уже не успела… Но в словах ее можно было не сомневаться, ведь она обладала сильнейшим даром прорицания, хотя, будучи женщиной обеспеченной, никогда не зарабатывала этим талантом на жизнь.

Вспомнив сейчас все это, Молли грустно усмехнулась. Та странная тарелка с не менее странными ложками, наверное, все так же лежит в нижнем ящике посудного шкафа в их особняке. А может, ее давно выбросили за ненадобностью. Молли уже много лет не бывала в родном поместье. Она сбежала из дома с любимым, повинуясь зову сердца. Таким, как она, приданое не полагается. И двери того дома теперь навсегда закрыты для нее.

Не пригодится ей та тарелка, не узнает она ее секрета. И боя никакого не будет — смешно даже представить себе домохозяйку, участвующую в бою. Она уже растеряла все навыки. Может, и хорошо, что не довелось пойти в авроры — видать, не настолько она была одарена, если так быстро все перезабыла…

А как же слова бабушки? Ведь настоящие пророчицы не ошибаются! Ну, значит, все-таки иногда ошибаются…

* * *

В распахнутое окно дохнуло прохладным сентябрьским ветром. Окно их с Артуром спальни выходило на север, и в этой комнате раньше всего начинало чувствоваться наступление холодов. Молли вздохнула и отогнала внезапные воспоминания об отчем доме. Малышка Джинни тоже вздохнула и заворочалась во сне. Молли встала, чтобы прикрыть окно — как бы ребенок не замерз.

И в этот момент кто-то постучал в парадную дверь. Это был явно не Артур: у супругов Уизли уже давно был обговорен между собой особый условный стук. Но если это не Артур, то почему не сработали сигнальные и защитные чары, наложенные на оба входа — парадный и задний?

Молли выхватила из кармана халата палочку. Торопливо спустилась по лестнице и осторожно, стараясь не шуметь, подошла к двери. В этот момент она остро пожалела, что ни одно из окон их маленького дома не выходит на ту сторону, где расположено парадное крыльцо. Надо будет в дальнейшем решить этот вопрос. Все равно Джинни в обозримом будущем потребуется отдельная комната — так пусть хотя бы ее окно смотрит туда…

— Кто там? — громко бросила Молли в сторону двери, выставив палочку перед собой.

— Я, госпожа… — пропищал в ответ тонкий голосок, неуловимо знакомый.

Домовый эльф? Тогда понятно, почему он спокойно миновал систему защиты — у домовиков своя, особенная магия. И, конечно же, это эльф из дома ее родителей, иначе ему, при всех возможностях его расы, не обойти было систему защиты Норы. А с родным поместьем Молли оставалась неразрывно связана магически. Даже сейчас — после всего, что было.

Она открыла дверь. На пороге стоял незнакомый молоденький домовик с большим плоским свертком. Молли пригласила его войти, и он, низко склонившись в благодарственном поклоне, переступил порог. При свете лампы он поднял на нее огромные глаза орехового оттенка — и Молли встрепенулась: эти глаза были ей хорошо знакомы.

— Ты сын Пэгги?

— Да, госпожа Молли. Я Эветт. Меня прислала госпожа Амелия, ваша матушка…

Из дальнейшего разговора с посланцем матери она узнала, что родители ее живы и здоровы (чего нельзя было сказать о бедняге Пэгги, недавно покинувшей этот свет). И что мать шлет ей то, что, как она чувствует, вскорости непременно пригодится ей, Молли.

И всё. Больше ничего — ни приветов, ни поздравления с рождением дочери… Впрочем, родители и прежде не поздравляли ее с рождением сыновей — ни с одним из шести! Так почему же дочь должна была стать исключением, в самом деле…

Молли в сердцах хотела было вручить домовику обратно то, что он приволок (и даже уже пристроил на тумбочке близ парадной двери). Но глянула на сверток — и передумала. Она вдруг поняла, что там, внутри. Но… зачем ей это?

— Что мне с этим делать? — спросила она.

Домовик поднял на нее ореховые глаза.

— Чинить, — изрек он.

И Молли вдруг показалось на минутку, что она снова маленькая девочка и Пэгги советует ей, как быть в том или ином случае.

— Чинить? — растерянно повторила она и посмотрела на Эветта.

— Так сказала госпожа Амелия, — ответил домовик и вновь склонился в глубоком поклоне. — С вашего позволения, госпожа, я должен идти…

— Да, конечно… — тихо сказала Молли.

Маленькая фигурка в безупречно чистой наволочке перешагнула порог Норы и, щелкнув пальцами, исчезла.

Молли закрыла дверь, вновь приведя в боевую готовность защитные чары, и развернула сверток. Да, белая коробка. Та самая. Сиреневая тарелка с дыркой и разномастные ложки. Самый дурацкий комплект посуды, какой она видела в своей жизни.

Чинить? Взволнованная Молли не могла припомнить никакого другого заклятия починки, кроме банального «Репаро». Его она и произнесла, наведя палочку на коробку и чувствуя себя при этом полной идиоткой.

Далее ей оставалось лишь оцепенело наблюдать за тем, что начало происходить. Тарелка плавно и важно вылетела из коробки. Затем вплыла по воздуху в гостиную и там сама собой вертикально укрепилась на стене в дальнем углу, у окна. После этого из коробки так же плавно вылетели остальные девять предметов… Нет, десять! Вереницу плывущих по воздуху ложек замыкала странная штуковина, напоминающая обычный крупный болт, но почему-то изготовленный из золота и украшенный рубином.

Округлившимися глазами Молли, на ватных ногах переместившись в гостиную, смотрела, как ложки, две золотые столовые и семь серебряных чайных, соединяются верхушками, а золотой болт сам собой продевается сквозь все девять отверстий в их ручках. А затем вся эта конструкция, напоминающая солнце или снежинку, тем же самым болтом соединяется с тарелкой через отверстие у нее по центру.

То, что в итоге получилось, больше всего смахивало на часы. И тут до Молли дошло: да это же и есть часы! Только очень странные…

Тем временем метаморфозы загадочного предмета всё продолжались. На крупных золотистых лепестках, так раздражавших Молли в детстве своей китчевостью, проявились надписи, каждая всего из одного слова: «Дом», «Работа», «Школа», «Больница», «Тюрьма» и так далее. И только вверху — на том месте, где у обычных часов бывает цифра «12», — появилась надпись из двух слов: «Смертельная опасность».

Но и это было еще не всё. В углублениях ложек возникли изображения, а на ручках — надписи. На одной из золотых ложек она увидела лицо своего мужа, а ниже — надпись «Папа». Затем на второй золотой ложке она увидела собственное изображение и подпись «Мама». На каждой из семи серебряных ложек одно за другим возникли лица ее детей и их имена.

Как только на последней ложке проявилась надпись «Джинни», ложки сдвинулись с места, подобно стрелкам часов. Золотая, с надписью «Папа», медленно подползла к отметке «Работа» и остановилась там. Через пару секунд серебряная ложка с надписью «Билл» шустро перескочила на отметку «Школа». После чего разом пришли в движение остальные семь ложек. Они сделали почти полный круг по циферблату и одновременно замерли на отметке «Дом».

На миг керамический циферблат охватило сияние, какое бывает, когда доводится до конца действие заклятия «Репаро», а потом… Потом необычные часы стали выглядеть так обычно, словно висели здесь много-много лет. По крайней мере, так показалось самой Молли.

Она присела на диван, пытаясь уместить в голове всю важность и незаменимость для их семьи этого предмета из бабушкиного наследства. Все произошедшее казалось сном. Теперь она всегда сможет знать, где сейчас Артур, и уже не так сильно бояться за него, как раньше, когда она буквально умирала от страха! И где ее дети, она тоже будет всегда знать. Впрочем, большинству юных Уизли в этом доме еще далеко до того момента, когда их стрелки часов придут в движение и переместятся хотя бы на отметку «Школа»…

Она встала с дивана и так уставилась на ложки в часах, словно ей вдруг открылась некая истина. Семь серебряных ложечек. Семь… Целых семь!

Что ж, ну не довелось ей стать великой воительницей и могущественной ведьмой! Она всего лишь домохозяйка, многодетная мать. Но уместно ли тут такое выражение, как «всего лишь»? Она подарила магическому обществу семь будущих волшебников. И постарается вырастить их хорошими людьми. Это ли не могущество? И вообще, разве семь — не самое могущественное магическое число?

Молли повернулась к ночному окну, ощущая себя полной невесть откуда взявшихся сил и готовности встретить все, что принесет ей будущее. Артур сейчас на работе. Это и есть его война, его пост в эти тяжелые времена. А ее пост — здесь, возле детей. И она будет достойно нести эту службу.