А придётся (джен)

— Сумасшедший!

Ой. Разве она вслух?.. И ещё с такой радостью! Хотя кто-то мог бы подумать, что Джокаста Джинн, дочь графского писаря и мастерица-миниатюристка архивов его сиятельства просто удивлена. И напугана!

Она спешно прикрыла рот обеими руками, да было поздно. В до ужаса явной, почти зримой тишине её услышали все. И слуги, и воины графа, и двор, и сам граф, и — графиня.

Та как раз успела отыскать Джокасту взглядом среди тех, кто трудился в столичном дворце и выскочил, выглянул ли сейчас на площадку, речным камнем Татуина вымощенную, аккурат у графского парка.

Графиня Анна какое-то мгновение смотрела прямо на неё, Джокасту, улыбаясь понимающе так, мягко, а после — опять вверх глядеть стала.На крайт-дракониху и того, кого та везла по словно бы окровавленному рассветом небу.

— Татуинец.

Одно только слово обронила её сиятельство, а сколько в нём!.. Графиня улыбнулась. Слишком широко. Наплевав — на приличия. Все!

Граф Гора Сереннский из дома Дуку, бледнее мертвеца, одышливый, потный, как-то вдруг растерявший всё своё сиятельное величие, дал знак арбалетчикам и копьеносцам.

И тут зазвучал голос другого из дома Дуку. Того, кем дышала и жила Джокаста Джинн. Голос безымянного. Голос, магией, страхом ли части собравшихся усиленный до зловещей, давящей, хотя и не такой уж громкой чёткости, которую не разобрать было нельзя.

— Оружие в землю! Считаю до трёх. Раз!..

И оскалила зубы его зверюга, похожая на крупную ящерицу, из тех, что Джокаста раньше видела только на миниатюрах, которые так старательно она!..

Арбалетчики графа бросили свои арбалеты на отполированные плиты из татуинского камня и бросились в рассыпную сами.

— Куда?! Граф кричал что-то ещё. Они не слушали, только быстрей побежали.

— Два!..

Копьеносцы последовали их примеру, бросая свои копья прямо на бегу. Хотя кто-то из них успел глянуть на покрасневшего как-то пятнами графа и воткнул копьё в ту, иную ли клумбу. Не останавливаясь ни на миг!

Крайт-дракониха рыкнула в небе — и рык её полетел над головами человеческими, подхваченный ветром. Как и шар драконьего пламени, чуть крупнее мяча для игры в шокбол, но куда более смертоносный, если встать у такого на пути.

Арбалетчики снова прибавили ходу. Копьеносцы не отставали. Граф призывал на их головы всевозможные кары. Без толку, разумеется.

Кто из слуг и придворных остался стоять на месте, икая от страха и бормоча обещания исправиться, да, и жить более достойно, если беды не допустят великие боги, а чей-то страх перед крайт-драконихой и тем, что всадник её мог велеть этой зверюге, всепоглощающий страх пересилил другие опасения: а ну как граф осерчать изволит, но дракониха — вот, и она тварь большая да не разумная, а граф и передумать мог, так что!..

Да, и они ринулись наутёк, побежали, сталкиваясь, путаясь в роскошных и не очень полах собственных одежд, ругая друг друга на чём свет стоит, падая на татуинскинские каменные плиты равно коридоров дворца и посадочной драконьей площадки, что у графского парка, отполированные почти до блеска задолго до сего дня.

Падали они и вскакивали снова, и опять — бежали, своим подгоняемые страхом... и как-то очень быстро яснее ясного стало, что ряды собравшихся, гм, поредели, а в числе оставшихся, как и бывает в случаях, подобных сегодняшнему, конечно же, откуда ни возьмись!..

Словом, крайне много вдруг из кустов и деревьев повылазило телохранителей её татуинского сиятельства, прибывших с нею из родных её земель в Серенно, когда та стала законной супругой графа Горы, хотя на утреннюю прогулку графиня обычно, и сегодня тоже, как будто выходила с меньшим их числом. Его сиятельство улыбнулся, и кривой вышла та улыбка.

— Бунтуешь, дорогая?

Графиня покачала головой. Драгоценные и явно волшебные каменья её сиятельства, тоже, как и телохранители, некогда привезённые ею из родной страны, имя которой — Татуин, эти чудесные драгоценности сверкнули так ярко в лучах утреннего солнца, что на какой-то миг стало больно глазам, и Джокаста зажмурилась.

А когда вновь посмотрела на графиню, та уже подошла к мужу близко-близко, почти на расстояние удара кинжалом, и телохранители её тоже двинулись к графу, и никто из придворных, слуг ли не посмел издать ни звука.

— Нет, что ты, какой бунт, господин мой, боги с тобою. Просто я вышла подышать свежим воздухом в это прекрасное утро. Как и ты, мой законный супруг, и придворные твои, достойнейшие из достойных. В стольной Караннии графства Серенно хорошая погода по утрам в такое время года, ты же знаешь.

— Анна!.. А для чего тогда столько твоей охраны и что этот делает в небе моей столицы верхом на твари корусантцев, явно краденой?

— Гора, мои добрые люди тоже наслаждаются хорошей погодой, а на своём домашнем животном решил прокатиться мой сын. Видишь ли, равно татуинским царевичам в изгнании и крайт-драконству моей страны потребен свежий воздух. Особенно в тех случаях, когда корусантцы имеют наглость держать нас взаперти. Понимаешь, нам простор нужен. Да, как воздух. Мы без него и заскучать можем.

— И я не хочу узнать, что будет, если вы тут все заскучаете, так, жена моя? Думаешь, стерплю такое?!

Графиня подошла к мужу вплотную, обняла — казалось, ласково, но льдом, льдом татуинской зимы сверкнули прекрасные глаза её. Хотя её сиятельство всё ещё улыбалась, даже чуть приличней, чем раньше, не так широко. И если б Джокаста-рисовальщица не стояла близко-близко, не услышать бы ей в этот удивительный день слов графини.

— Стерпишь, милый. И обиду свою проглотишь, и добавки попросишь, если придёт такая нужда, а она придёт, раз тебе всё ещё потребен крайт-жемчуг, а Татуинская республика ну совершенно случайно хочет иметь дело со мной, а не с тобой.

Граф побледнел. Снова.

— Рептоптица с письмом. На днях!..

Улыбка графини стала как будто чуть безобидней. А лёд в глазах — нет.

— Именно так, дорогой. Может, помнишь, как некоторые не самые глупые из грызунов поступают, чтоб не сдохнуть? Знаешь, те, которые живут на юге моего Татуина и у границ северных — твоего Серенно? Забыл? Так я напомню. Когда бывает слишком уж мало дождей, эти хищные умницы, вомп-крысами именуемые, рыдают, давятся, но едят колючие растения, единственные, которые даровали им в разгар летнего зноя на пропитание боги по великой милости своей. Горьки растения те, но способны выжить и в самую ужасную засуху из возможных. Так что? Будешь ли умницей и ты, о супруг мой Гора Сереннский из дома Дуку?..