Осколки (джен)

— Ты позоришь семью, неблагодарная девчонка! — процедила мать, и от холода в её голоса, казалось, можно было замёрзнуть насмерть.

Делфин казалось — от крика, от пощёчин мать останавливало лишь то, что они пока ещё находились не дома, а в королевском дворце.

В сердце Делфин кольнуло старой болью — ещё недавно подобные слова летели в её сторону. Из-за позорной связи с Узурпатором. Из-за ребёнка, которого Делфин теперь носила под сердцем и, вопреки всему, любила так сильно, что каждый дюйм тела отзывался болью от одной мысли, что может потерять его.

И Абелин от слетевших с уст матери жестоких слов становилось очень жаль. Даже если Делфин чувствовала себя обиженной.

Они ведь были друг другу семьёй... Они должны были поддерживать друг друга в самый тёмный час, а не бросаться злыми словами, что лишь растравляли душевные раны. Что причиняли мучения и боль им всем.

— Ты позоришь доброе имя отца, Абелин, — Конрад отвернулся к окну и сложил руки на груди. — Он бы стыдился тебя, если бы дожил.

— Хватит! — в гневе выкрикнула Абелин, и в следующее мгновенье сбросила со стола старинную вазу. — Я услышала довольно!

Ваза с грохотом разлетелась на мелкие осколки. Этот громкий звук заставил Делфин втянуть голову в плечи и всю сжаться. Каждое слово матери, каждый яростный ответ Абелин отзывались в Делфин тупой, изнуряющей болью. И сидя у затопленного камина, кутаясь в подаренную Узурпатором тёплую шаль, Делфин молилась только об одном: лишь бы только всё это безумие поскорее закончилось.

При жизни отца они хотя бы были семьёй, подумала Делфин с отчаянием, от которого было мало толку. А потом... Потом их семья рассыпалась. Разбилась на множество осколков, словно эта злополучная ваза, осколки которой теперь сиротливо лежали на полу.

Абелин, кажется, успокоившаяся достаточно, чтобы не швырнуть ещё что-нибудь, гордо вскинула подбородок и перевела взгляд на до сих пор молчавшего Огастина. Потом — на Делфин, не знавшую, куда себя деть от этого кошмара. Потом — на младших сестёр.

Делфин видела, что и у Джульетты, и у Анны дрожат губы. Анна уже почти всхлипывала. А Джульетта сжимала что-то в руках.

— Я тебя не люблю! Ты противная, ты злая! — как-то совсем по-детски закричала Джульетта и, кинувшись к одному из кресел, горько разрыдалась. — Всё из-за тебя! Из-за тебя!

Губы Абелин скривились.

— Вы можете меня не любить, можете считать, что я позорю семью, позорю доброе имя отца, который никогда не заставил бы меня выходить замуж вот так, — сказала она, выпрямляясь и прижимая к сердцу сжавшуюся ладонь. — Это ваше дело, не моё. Вы можете сколько угодно рассказывать всем, какая я глупая, неблагодарная и дурная. Но права решать мою судьбу я вам не дам.

Мать подскочила к Абелин, и та довольно-таки резво отпрыгнула, выхватила из ножен кинжал и выставила руку с ним вперёд. Делфин и Анна охнули. Джульетта от неожиданности даже всхлипывать перестала. Конрад шагнул вперёд.

— Тронете хоть пальцем — лишитесь руки. Или — головы, — рука у Абелин дрожала, как и голос, а её тяжёлое дыхание Делфин могла услышать из другой части комнаты. — Хотите в этом убедиться или поверите на слово?

Что-то в тоне Абелин подсказывало Делфин, что лучше было поверить на слово. И Делфин показалось, что и Конрад, застывший в нескольких шагах от Абелин, подумал так же.

— Поднимешь руку на родную мать? — скривилась матушка (и Делфин вдруг подумала, что сердились они с Абелин неожиданно похоже, хоть во внешности и стати у них было слишком мало общего).

— И не дрогну, — Делфин показалось, что она со своего места могла видеть, как яростно сверкнули глаза Абелин.

От этих леденящих душу угроз у Делфин перехватило дыхание. У Анны и Джульетты, кажется — тоже. Они все видели, как изменилась Абелин за время своего побега. Как на место их весёлой, хоть и упрямой сестре пришёл кто-то другой. Кто-то, у кого во взгляде было что-то общее с... Узурпатором...

— Не хотите принимать подачки от тирана и неблагодарной девчонки? — как-то холодно продолжила Абелин, прищурившись, и Делфин обхватила себя руками, вся сжавшись от этого непривычного, чужого взгляда. — Ваше право. Если желаете — можете с достоинством и гордостью подохнуть с голоду. Но Огастина я беру с собой. Он за вашу гордыню расплачиваться не будет. Его одного из вас мне жаль.

Этот холодный, расчетливый тон заставил Делфин внутренне содрогнуться. Она перевела взгляд на мать — та стояла бледная, задыхающаяся от гнева и собственного бессилия, не в силах противопоставить хоть что-то дочери, которая ещё совсем недавно — и вместе с тем, словно бы целую вечность назад — была ещё в её власти.

— Абелин... — только и сумела пробормотать Делфин, прижимая ладонь ко рту.

Подступавшие к горлу рыдания душили её.

И посмотрев в глаза сестры, Делфин поняла, что больно было им всем.

Каждому в этой разбившейся семье.