Маргарита.

Не знаю, как говорить о том, что на сердце, после такой ошеломляющей исповеди. Не только самой Росауры, что наконец нашла в себе силы сказать вслух о том, что болит, но и Барлоу. Человека, который всегда казался таким светлым и тёплым. Сложно было представить, что в его жизни произошло что-то настолько… ужасное, но теперь ещё сложнее представить, каких сил ему стоило это пережить и не сломаться. Не поддаться всепожирающей тьме, не вымарать из памяти и души чувства, не предать привязанности, как сделал это его сын. Конечно, можно понять и его, обделенного тем даром, что достался отцу, вынужденного лишь смотреть, но не творить самому… Но в общем горе, которое постигло их, самое настоящее преступление — швырять обвинение в лицо тому, кто остался с тобой и точно так же раздавлен горем. Я знаю, что он пережил, понимаю всю глубину этой боли, и тем сильнее становится моё восхищение Конрадом за то, что он нашёл в себе силы принять выбор своей жены. Он может казаться до бесконечности несправедливым, ведь она выбирала смерть вместо жизни с теми, кого так любила. Но вместе с тем заплатить ту цену, которую готов был отдать Конрад в обмен на её жизнь, она не могла, и я её понимаю. Сколько силы в этой женщине, боже мой… И сколько силы нашлось в нём самом, вынужденном смотреть, как угасала та, кого он так любил, и кто сделал свой последний выбор. В этом мне видится мысль, которая может показаться крамольной и практически жестокой, но очевидна до невозможности.

В принятии чужого решения есть сила, которую не всегда получается вынести.

И когда я примеряю эту мысль на Росауру, всё во мне встаёт в протесте. Руфус ещё жив. Его борьба завершена, ему больше ничего не грозит (ахах, он сам себе грозил всегда, как никто другой). Так, может, всё же есть шанс? Шанс всё исправить, изменить, достучаться. В этой слепой надежде кроется столько боли, что я каждый раз, думая об этом, задыхаюсь. Чувства Росауры отзываются во мне узнаванием, тем более жестоким, что и словам Конрада я нахожу подтверждение. Она ведь уже живёт: занята делами, уроками, насущными заботами, даже улыбаться научилась. А когда оставит надежду и перестанет оглядываться в бессмысленном желании проверить ещё раз — а вдруг?.. Тогда и начнётся исцеление. Не сразу, не за один день и не за месяц, но время действительно растворяет боль, притупляет её, позволяя именно жить, а не просто существовать. И я понимаю, что так правильно, что Руфус сделал свой выбор не раз и не два, пусть даже если этот самый выбор обжигал душу и заставлял корчиться от боли. Но смириться с этим не могу.
Любовь сильнее смерти.

Однажды я прочла это в истории одного прекрасного автора, и теперь мысль эта прочно засела в голове. Мне всё кажется, что Руфус всё ещё живёт в той борьбе, в том иссушающем противостоянии, а потому и сухость его фраз так сильно бьёт под дых при их последнем разговоре. А если встряхнуть его? Заставить вспомнить, что жизнь ещё не закончилась, и смысл делать каждый следующий вздох можно было бы найти заново? Я жалею, искренне жалею, что ребёнка у них так и не случилось, потому что это, возможно, и стало бы тем толчком, что совершил бы целительное землетрясение в душе Руфуса. Хотя, быть может, моя надежда так же призрачна, как надежда Росауры.

Может, и правда пришла пора смириться и отпустить?..

Никто не знает, как правильно, кроме них двоих. Нельзя ни на кого оглядываться, когда дело касается сердец двоих. И я могу бесконечно долго рассуждать о том, что должно быть и могло, но как будет, ведомо лишь судьбе да Трелони, но та молчит — и правильно делает, наверное. Лучше не знать, и быть может, судьба сжалится и в последний момент перепишет сценарий, так же, как запустилось сердце, которое не должно было больше биться.

Глава всколыхнула море мыслей и собственных воспоминаний, так что говорить о другом как-то сложно. Но не могу не отметить весомый вклад Плаксы Миртл в то, что во мне проснулось жгучее желание треснуть её как следует. Какой же бесячий призрак, боже мой! Хоть и, наверное, её можно понять. Девочка, которую никто при жизни не любил, и после смерти не могла найти ни сочувствия, ни радости. А уж если учесть, что и смерть настигла её в таком неподобающем месте, а преступника — настоящего — так и не наказали, то её становится жаль вдвойне. И меня встревожило то, как неожиданно всплыло имя Тома Реддла. Неужели мучения героев ещё не подошли к концу и им предстоит ещё одна смертельная схватка? Мысли пока лишь самые тревожные, и хочется надеяться, что я ошибаюсь.

А ещё надеяться, что ошибается Конрад, и Росаура не станет в прямом смысле уходящей из жизни.

Страшно читать дальше, но я продолжу уже очень скоро, а тебе пожелаю вдохновения и много-много сил!

Искренне твоя,
Эр.