Тут Амур в зловещей маске. Да, как выше ответили, жестокой и вдобавок меркантильной. Ну а что уж, заодно-то... Том своей выгоды никогда не упускал) Что Ада обречена, это я поняла сразу. И нет - всё же не агнец, а мотылёк, летящий на огонь и сгорающий без следа.

...Помнится, в школьные годы в какой-то безнадёжно забытой теперь статье я читала, что, мол, Вера для лермонтовского Печорина была этаким воплощением любви - "будто Печорина любит какое-то отдельное от всего мира, своей жизнью живущее сердце" (что-то в этом духе): вот и Ада для Тома - такое любящее сердце, живое воплощение любви, которое он растаптывает. Без особых колебаний, с исследовательским интересом и желанием оставить за спиной очередную "слабость". Да уж, Печорин нервно курит в сторонке)

Ада сочетает в себе и образ романтической Возлюбленной, готовой переступить через все правила для своего рыцаря - да только он совсем не рыцарь, хоть и позволил её фантазии запихнуть его в сияющие латы и полюбоваться на получившуюся картинку. Красиво - к его внешности идёт. Но только к внешности, увы. Она рада стать и подругой-соратницей для этого великого целеустремлённого человека. Она готова спасать и отогревать его, несчастного и обойдённого судьбой. Наконец, она мечтает однажды стать женой и матерью; словом, воплощает в себе ключевые роли, какие может исполнить женщина на сцене жизни в пьесе под названием "Любовь". Или - она только хотела бы всё это исполнить.

У Тома на неё другие планы: и Ада становится жертвой. Беспомощной, обманутой (не без её собственного участия). Жертвенный агнец на алтаре его гордыни? Или всё-таки мотылёк с опалёнными крылышками?

Есть ещё одна роль: недаром тут помянута Эсмеральда. Ада - такая же, как та француженка-цыганка Гюго, - невинная искусительница. Танцует себе по жизни, даже не подозревая, какое страшное пламя будят её пляски. Том - безумно целеустремлённый честолюбивый аскет - похож на Фролло, правда. Только искушает его не плотская страсть, нет, тут он удивительно холоден - его искушает душевное тепло, тепло близости, выдержать которую он не в силах. И искусительницу проще убить, чем уступить и пасть с высоты пьедестала, на который он сам себя вознёс. Тут они с Фролло единодушны.

И, в отличие от стихотворения Россетти, огонь её волос будет напоминать Тому не о любви... а о своей победе над искушением человечностью. Нет, он не человек, он вполне успешно доказывает это самому себе - чтоб затем доказать миру.