Минерва отказалась от личного счастья. Несколько раз отказалась. Она словно застегнулась на все пуговицы, до горла, наглухо, запечатала себя, затворила сердце. Нельзя, сплошное нельзя. В этом есть что-то почти монашеское, аскеза во имя высшей цели, где личное счастье начинает восприниматься не просто как параллельная жизнь, а как нечто, что отнимает ресурс у общего дела. Очень печально. Но автор дает надежду, потому что в третий раз она все-таки согласилась.