Комендант.
Вот знаешь, поймала себя на том, что главу эту читать было тяжело. Тяжело в плане того, что даже изложение в ней казалось сухим, выжатым до капли, простой констатацией фактов о чужой жизни. Словно протокол допроса или сводка криминальных новостей. И вместе с тем оторваться попросту невозможно. Глотаешь слово за словом, абзац за абзацем в глупой, слепой надежде увидеть здесь хоть что-то светлое. А Руфус будто намеренно весь свет, что пытается к нему пробиться, выжигает. Разве что у Гавейна хватает храбрости и наглости прийти, едва дверь с ноги не открывая. И все мы знаем, у кого хватило бы тоже, и перед ней он бы не смог её запереть, но ведь стоит только подумать о том, что она могла прийти, он тут же малодушно себе лжёт. Занят, говорит, хотя внутри ворочается слепая надежда увидеть её ещё хотя бы раз. Хотя бы раз в глаза посмотреть. Иронично же над ним судьба сметётся, когда на пороге возникает её мать. Те же глаза, тот же тон голоса, который способен высказать всю правду без обиняков и эмоций. Подтвердить тем самым приговор, который он сам себе, дурак, выдал и подписал. И вот знаешь, Руфус, многое я готова тебе простить, многое готова понять, но не это наглое отрицание, которое, ты думаешь, идёт только на пользу, на защиту. Отрицая, ты отбрасываешь всё, что между вами было.

— Да ведь она любит вас!
— Нет. Не меня.

Ложь. Наглая, самоуверенная ложь, в которой нет совершенно никакой нужды. Всё уже случилось, даже самое худшее, даже то, о чём помыслить было страшно, так от кого ты бежишь теперь? От кого защищаешься? Разве есть в этом хоть какой-то смысл после всего? Не было бы гораздо честнее позволить себе хотя бы сейчас — начать жить? Я понимаю, чувство вины, опустошившее тебя, оставившее лишь оболочку, никуда никогда не денется, но прошлого исправить нельзя. И всё, что случилось, пусть останется там, пусть спрячется под слоем снега и пепла несбывшихся надежд и счастья, которое ты испытывал. А ты собственными руками рушишь своё будущее, не давая себе ни шанса. Наказание? Не смеши меня. Если ты выжил, теперь ты обязан жить. Жить ради того, чтобы смерть Френка и Алисы была не напрасной. Жить, чтобы позаботиться об их ребёнке. Жить, чтобы самому себе не быть до чёртиков опостылевшим.

Воспринимать жизнь как долг, как обязанность… чего-то такого я от тебя и ожидала, честно говоря. Руфус Скримджер, которому гордость не позволит пустить себе пулю в лоб, будет до последнего исполнять, что от него требуется. Но не ждите, нет, что он станет послушной цепной собачкой. При желании эта собачка отхватит вам руку по самый локоть и даже не поморщится. Так уверен ли ты, Скримджер, что ты там, где должен быть?... Пожалуй, да, если тебе есть дело до тех преступлений, на которые столько времени закрывали глаза. Да, если ты хочешь потратить остаток своей жизни на то, чтобы «наводить порядок». Это благородно, это достойно, хоть ты и спускаешь три шкуры с подчинённых, которые того и гляди разбегутся. Гавейн на самом деле прав во многом. Но ты на своём месте, Руфус. Только скажи-ка мне: как давно ты позволял себе отдохнуть? Как давно просто выходил на прогулку и видел лица живых людей, а не бесконечные бумаги? Чем дольше я смотрела на тебя в этой главе, тем сильнее становилось чувства, что прутья клетки, в которую ты загонял сам себя охотой на Пожирателей, стали только теснее. Ты был гораздо живее тогда, ты испытывал злость, ярость, и вместе с тем ты всё ещё помнил, что там, где ты испытывал тепло в грудной клетке, живёт твоя душа. Душа, которая нуждается в радости и понимании, в тепле и уюте, в любви, которую ты так безжалостно отбросил. Сам решил, не дав Росауре и шанса, а что теперь? Я не знаю. Я так надеялась, что у вас будет хотя бы ещё один шанс на разговор, на встречу, на искру, которая разожжёт ваши тлеющие души! Не может такая любовь проходить бесследно, не может, как бы ты ни прятался и не прятал свои чувства. Но теперь, глядя на то, во что ты превратил свою жизнь, глядя на слепое подчинение долгу и обязанностям, чтобы только больше не думать о личном, я не знаю, во что верить. Всё это кажется мне теперь невозможным. И, быть может, то, как вы оба живёте теперь, к лучшему. К лучшему, если не помнить о том, что случилось в предыдущей главе и то, что наверняка тебя добьёт.
Сумеешь ли ты сделать вид, что тебя это не трогает, когда узнаешь? А ты узнаешь, ты ведь теперь глава мракоборцев. И я, честно говоря, уже начинаю бояться того, что будет. Пусть ты сейчас живёшь так, но это хотя бы не слепое отрицание собственного существования. Это куда лучше, чем могло бы быть. И, наверное, в конце концов я оставила бы тебя в покое, перестав терзать бесполезными надеждами. Но, помня о том, о чём просила Росаура, я не могу.

Господи, пожалуйста, помоги им обоим не умереть.

Вот и всё, пожалуй. О любви я больше не прошу. В конце концов, рано или поздно раны затянутся. Если они выживут. А если нет… об этом и думать не хочу.

Просто надеюсь на лучший из возможных исходов для этих двоих. Чтобы Руфус наконец перестал видеть кошмары, чтобы перестал винить себя в смерти Алисы. Чтобы наконец позволил себе признать, что жив, и имеет на это право. И чтобы Росаура наконец обрела своё счастье. Пусть будет так. На большее надеяться не смею (напишу сама, ахах)

Спасибо за главу! О многом, наверное, не сказала. О секретарше, от которой мне с первой минуты стало не по себе, о Рите, которая, кажется, сразу увидела его насквозь. Ей бы с ней пообщаться... Получился не отзыв, а какой-то монолог к герою, но мне так хочется его встряхнуть! Чтобы услышал, чтобы перестал отрицать очевидное. Когда-нибудь он сможет, я надеюсь.

А пока — вдохновения и сил тебе, дорогая! Впереди самое сложное, и я верю, ты справишься. Хоть и разобьёшь нам сердца, я уверена)

Благодарю!

Искренне твоя,
Эр.