Чем дальше, тем больше в тексте знакомств - приятных и просто занятных. К занятным - Теодор, который все больше раскрывается... и его все больше жалко. Он то ведет себя как ребенок (вот эти сравнения Хайнца с обезьяной, которые должны быть гипотетически Хайнцу обидны, если бы он услышал), и тарелку незаметно переставить - чисто детские дразнилки и пакости. То он пытается вообразить себя Хозяином, а сам только и ждет порки за - на минуточку - покушение на убийство, тяжкие телесные и грабеж в составе группы по предварительному сговору. Там хорошо если просто двузначный срок, а он - порка. Кажется, ему нужна доминатрикс (шутка - лучше ему от этого не станет). Опять же детское восприятие наказания. Еще и учебу забросил под это дело, точно ребенок еще, куда ему семья. Но он удивительно спокойно отнесся к тому, что Хайнц жив - там можно было ждать и попытки или хоть планов довести все до конца, или наоборот раскаяния (зачеркнуто) убеждения себя, что это ему показалось и дяде показалось, а по коридорам ходит призрак. И все же он маньяк, неизлечимо больной маньяк, как бы после восстановления Хайнца, которое точно случится, я в него верю, Теодор не увидел их с Биргит вместе и не решил напасть на нее за измену ему, которой никогда не было.

И на контрасте знакомство с Ференцем. Весельчак, балагур, добрый друг - он еще и искатель приключений, и гений-почти-самоучка, у него, оказывается, вагоны самых разных навыков, и это после детства, где с ним обращались похлеще, чем с Теодором. У Ференца и Биргит было очень похожее детство - их использовали для чужой выгоды, а взамен какие-то крошки с барского стола. Но они оба похоже с этим справились - взяли и нашли свое. Нашли возможность жить максимально независимо не столько от своих бывших хозяев, сколько от тех проблем и изломов, которые им хозяева оставили. В отличие от некоторых, вцепившихся в свои проблемы клещами.

Хайнц просто неизменно радует - не быстро, не равномерно, но он восстанавливается! И концерт, каким бы ужасным он ни был с точки зрения музыкального критика Теодора (или любого другого, кто сел бы разбирать технику игры) был еще одним очень важным шагом к тому, чтобы Хайнц собрал еще кусочек себя - себя как части музыкального произведения, как того, к кому прислушиваются, хоть он и не говорит ни слова.