Комментарий к ориджиналу: Овечья гора

PPh3 Онлайн

19 июня в 21:23 к ориджиналу Овечья гора

Спасибо за продолжение ))

Ференц - живой и очень, я бы сказала, многообразный, но все же это находится вне моего понимания, как у Ференца вера в Бога сочетается с его очень греховным образом жизни и очень небогоугодными желаниями...

— Oráte, fratres, — прошептал он, моргая. — Imádkozzatok, testvéreim… Это значит: молитесь, братья и сестры…

Даже не сразу сообразила, что Ференц перешел с латыни на венгерский. Только "сестер" что-то забыл - по крайней мере, в латинском тексте.

Еще Ференц полагал, что Хайнцу не хватает чего-то попроще, чем пение с листа. Элементарного движения, чтобы снова почувствовать собственное тело — потому что ходил тот теперь так, как будто вообще не замечал, что у него есть руки и ноги, а считал себя какой-то змеей.

Вот да, больше двигаться и гулять, заново привыкать к своему телу Хайнцу точно было необходимо.

Однажды под вечер Ференц не нашел Хайнца в кабинете Шульмана — Шульман сказал, что тот сам решил уйти в спортивный зал, хотел там немного побросать мяч. И что Миха должен сейчас за ним следить... Миха в зале отсутствовал. А вот Хайнц, покачиваясь, подволакивая ноги, бегал вслед за мячом.

И ни у кого не возникло вопросов, а куда Миха-то ушел? Даже в таком малом, как присмотреть за больным другом, ему доверять нельзя. А если бы Ференц не пришел вовремя?

Через пару дней Ференц ждал Хайнца у машины. Тот хотел сам добраться до парковки, перед этим заглянув в туалет, но все не приходил. Ференцу хватило десяти минут, чтобы перепугаться, особенно когда он вспомнил, что из туалета можно выйти на крошечный открытый балкон. Так что он пролетел через коридоры и ворвался внутрь. Увидел Хайнца — слава богу, живого и находящегося в безопасности, но сидящего на полу с помутневшими глазами и бледным, обескровленным лицом. Ференц сразу заметил, что у того развязаны шнурки на ботинках, сел на корточки и быстро их завязал.

Если не путаю ничего в очередной раз, то Хайнц в таком состоянии находился именно после встречи с Теодором - которого просто не помнил.

— Ну, пойми, — Шульман посмотрел себе под ноги... — Это уже из любви. Любовь — вещь странная. Приходит сама, без спроса. У меня ведь было много учеников — и есть. Я их всех уважаю. Но люблю я только его.

Вот да, любовь действительно вещь странная, часто непонятная для человеческого ума. А еще сложнее сочетать и уважение, и любовь.

Ференц спросил у Шульмана, как продвигаются их занятия, есть ли результат. Шульман пожал плечами...
— Один раз всему научился — и второй раз научится. Ему только надо привыкнуть, что он теперь другой. Что все иначе происходит, медленнее. Это самое сложное. Он уже не тот Хайнц Грубе, который был вроде как вундеркинд. Не в музыке, конечно, ха, — это Шульман сказал даже смешливо, — не в музыке, боже мой. Но во всем остальном. Он теперь обычный, но даже не знает, что это такое. А ведь многие всю жизнь с такими мозгами живут. Уразумел, о чем я?

Хм... а в чем проявлялось раньше то, что Хайнц был вундеркиндом? Наоборот, ему очень много приходилось заниматься по фортепиано, и брал он вовсе не талантом, а трудом.

Хайнца беспокоило, что он совсем не помнил Биргит, что не знал, как к ней подступиться, что она, может, и вообще не хотела проводить с ним время.
— Хайнц, всему тебя надо учить, как в детстве. Ты ее на свидание позови — глядишь, заново получше и узнаешь.
Тот покачал головой.
— Знаешь, я будто не в праве. Ты не смейся только. Но вот так я чувствую. У меня в голове чего только не происходит. Мне эту голову надо сначала в порядок привести — если вообще смогу...
Позже Ференц понял, что Хайнц имел в виду — когда застал его, медленно читающим с листа мазурки Шопена — и в какой-то момент тот просто убрал ладони с клавиатуры. Он держал эти ладони перед лицом — и их мелко трясло...
— Я не могу. Ференц, я не могу больше это играть. Эта музыка не для меня. Я не имею права ее играть — я не имею права...
— В чем дело? Ты же раньше обожал Шопена. Тебя было хлебом не корми, только дай его поиграть.
— Так это когда было. Когда я был чистым. Я тогда чувствовал себя чистым. А сейчас я — как грязь, понимаешь? Для этой музыки светлый разум нужен, светлые чувства, быть в ладу с самим собой. Это как родник. А я просто как помойка. И сны мне снятся помойные. Потому что это то, кем я являюсь. Ни больше ни меньше...
Хайнц шлепнулся на свое место, наклонился к нему через стол.
— В общем, представь. Есть такое создание, с рогами, типа Крампуса, и оно тебя колошматит по-всякому. Причем так колошматит, что ты уже почти и не спишь. И просыпаешься, словно марафон пробежал — одежду хоть выжимай. Вроде ерунда — сон и есть сон, но оно тебя не только во сне преследует. Когда бодрствуешь, тоже, и в итоге уже и засыпать боишься. Конечно, если выматываешься в ноль, можно и без сновидений поспать. Но чуть придешь в себя, отоспишься — и он тут как тут, бежит за тобой, угрожает, кричит всякое. Да и не только это, еще штуки с тобой разные вытворяет, ну типа как, — он замолчал, подбирая слова, — ну типа как будто тебя насилует. Понял? И это не просто физически происходит, но еще и духовно. Выворачивает тебя всего наизнанку. А вообще, чего я жалуюсь. Со мной же это не происходит на самом деле.

Вот только проблема в том, что то, что творится у Хайнца в мозгах, что происходит с ним как бы только во сне, прямо влияет на то, что происходит с ним в реальной жизни. Напрашивается, конечно, первым делом какая-то эзотерика, но все дело в маньяке Теодоре, что запечатление произошло в момент сильнейшей одновременно травмы - и физически, и морально, из-за чего нейронные связи в мозгу повредились и заново соединились неправильно, и в результате Хайнц не чувствует своих рук, как должно, и Теодор в виде лесного духа Крампуса из страшилок преследует Хайнца во снах, когда верх берет подсознание. А Теодор, гаденыш такой, еще и торжествует, насмехаясь над Хайнцем, вспоминая, что делал с ним тогда - настолько, что даже Ференц, вызвавший Теодора на откровенность, почувствовал омерзение.
А Теодор как будто сам из "этих", но только не осознает и даже мысли не допускает в своем сознании, омега, которая очень хочет казаться альфой.

Ференц пригласил его к себе. Посадил в кресло, предложил снять обувь, завязал глаза...
Ференц прошелся по комнате в поисках пластинки.

— Знаешь, кто такой Дьёрдь Цифра?

— Имя знакомое.

— Конечно. Ты о нем раньше знал. Это такой интересный товарищ, венгерский пианист. И у него судьба чем-то похоже на мою — разница только в том, что он талантливее, а судьба у него намного тяжелее. Он из цыганской семьи, как и я, и уже в детстве зарабатывал музыкой на жизнь, чтобы прокормить семью. Воевал, хотя и не хотел этого, дезертировал и выжил. Сидел в тюрьме, и там над ним, говорят, издевались — били по рукам, нагружали тяжелой работой — специально, чтобы он не смог играть... Наверное, он после всего этого тоже чувствовал себя грязным. Потом долго восстанавливался... Ференц поставил пластинку, которую нашел ему Миха — с “Героическим” полонезом Шопена.
— Боже мой, — повторил Хайнц тихо. — Боже мой... — Знаешь, я слышу, — сказал он, — все то, что ты о нем рассказал, в том, как он это играет. В том, как он играет радостные моменты, именно радостные. Я кажется, могу представить себе его лицо — то, как он празднует, что выжил, что сумел. Ты слышишь, что эта радость не такая, как обычная радость? Это радость, когда ты плачешь внутри. Вот уж вправду, полонез героический. Потому что он — настоящий герой. Он о себе играет.

Думаю, Хайнцу эта запись придаст сил и надежду действовать и заниматься дальше, не опускать руки, положительный пример, что если Дьёрдь Цифра после всего, что с ним случилось, смог заново стать музыкантом, то и он, Хайнц Грубе, тоже сможет. А еще...

— Слушай, приятель, — Ференц подумал... — тебя, наверное, беспокоит, что тебя изнасиловали как женщину, а ты при этом мужчина. Унизили, получается... Многие так думают, как ты. Мужчинам сложно принять, что кто-то нарушит их целостность, вскроет, как консервную банку. Все привыкли, что только с женщинами так можно.
— Ну ты сравнил, Ференц. Женщины, вроде как, природой для этого предназначены, — щеки Хайнца все еще пылали.
— Природой? Вот что от тебя такое услышу, не думал. В общем, просто хочу тебе сказать, что это не всегда так. Что это не всегда унижение.

Вот, на протяжении истории женщина воспринималась как вещь, предмет, объект для удовлетворения мужской похоти, для которого подчинение и унижение - естественное состояние, и это настолько в подкорку прописалось, что даже Хайнц, который много чего не помнит и только учится жить заново, выдает это как аксиому.
А Ференц, внезапно, как феминист, рассуждает. Или это связано с его полным унижений детством, где он такой же вещью был для хозяина бродячего цирка? Вообще слышала, что для мужчин насилие по степени психологического воздействия можно сравнить с пребыванием в плену.

Хайнц поднялся, принялся приводить себя в порядок — зачесал пальцами влажные волосы назад, выпил воды прямо из графина, сам без проблем зашнуровал ботинки.

— Послушай, Ференц Каас, — сказал он, облачаясь в свою мешковатую джинсовую куртку. — Ты мне голову-то не дури. Какой это Бауманн, мастер Бауманн не может звучать как оргазм. Разве что как поцелуй в щечку... А как оргазм звучит Страдивари. Или, может быть, Амати с Гварнери. Откуда у тебя быть такой скрипке или деньгам на нее? Она же стоит тысячи, если не миллионы. Воришка ты венгерский, — Хайнц засунул пластинку в сумку, перекинул ее через плечо и, уже переходя через порог, подмигнул.

И ведь всплывает откуда-то из глубин памяти. И вроде в юности Хайнц не был склонен к таким подколкам, но даже тогда он намного лучше себя контролировал, а сейчас... одни барьеры вместе с травмой упали, и у Хайнца что на уме, то на языке, а новые - появились, и главная их причина - Теодор.