Комментарий к ориджиналу: Овечья гора

26 июня в 19:18 к ориджиналу Овечья гора

Спасибо за продолжение ))

Весь ноябрь Хайнц не вставал от инструмента. Помимо Шопена, он по совету Шульмана переигрывал заново свою школьную программу. Ему все больше хотелось заниматься самому; все меньше он думал о том, что делал это, потому что от него этого требовали другие. Конечно, это было совсем не просто. Ему доводилось и кричать от бессилия, и стучать по клавиатуре, и так сжимать зубы, что болели мышцы лица. У него случались промашки, запоминал он теперь не с первого раза и даже не с пятого... Но бывали и дни, когда он был силен. Когда туман расходился, и небо казалось Хайнцу чище, а трава — ярче, когда его не охватывал гнев на самого себя, и все в нем работало в согласии.

Ох, остается только позавидовать упорству и самодисциплине Хайнца. Я бы так точно не смогла.

Шульман, как раньше, покрикивал на него, отпускал фразы вроде: “Что ты втопил педаль в пол! Ты же не “боргвард” свой ведешь через лужи! Это “Блютнер”, Хайнц!” или: “Помнишь, как черти Дона Джованни за сцену тащили? Так вот, ты там главный черт!”. Или: “Зазвенел своими поминальными колоколами”, — если Хайнц слишком меланхолично играл сонаты Моцарта. Или: “Если бы существовала музыкальная инквизиция, Хайнц, за каждую бодро выдернутую ноту тебе бы так же бодро выдирали щипцами по кусочку кожи”, — если он слишком салонно играл позднего Бетховена.
Хайнц уже прекрасно знал, что противоречить этим высказываниям не стоило. Их стоило лишь смиренно принимать с лицом, полным благодарности, прислушиваться и пытаться обратить язвительность в полезные для себя методы работы. В общем-то, его это даже и не расстраивало — он видел, что Шульман тем больше заводился, чем лучше он играл. Таков был его способ занятий с учеником, так он показывал заботу. И, если Хайнцу действительно требовалась поддержка, он бывал с ним удивительно терпелив.

И вот такой стиль преподавания точно бы не выдержала - скорее, раз за разом уверялась бы в своей непроходимой тупости и криворукости.

Вскоре они послушали готовую запись концерта. И запись была хорошей — будто бы ничем не хуже той, первой. А ведь прошло с того момента — на Овечьей горе — ровно год минус несколько дней. Шульман посмотрел на него немного странно, вывел в коридор, прижал его голову к своему плечу и стоял так, согревая теплом тела через рубашку, глубоко дышал и молчал.
— Послушай, мой мальчик, — произнес, наконец. — Ты для меня — уже победитель. Ты меня многому научил. Я тебе благодарен. Прости меня, hartsele, за все, что я с тобой делал, за то, что мучил тебя, за Нидербрюккен. Я это надолго запомнил — ты же тогда маленький был, мне всего до поясницы доходил, а я тебя наказывал, как взрослого, и думал, что тебя спасаю. А ведь ты был больше любого взрослого в том, как поступил. Из тебя вышел очень хороший человек. Мужчина. Не останавливайся. Иди вперед, только вперед.

А ведь то, что Шульман-старший сказал: "Я думал, что я тебя спасаю" - это типичная позиция старшего, родителя или учителя. И вот так, как Шульман, очень мало кто готов признать свои ошибки, сказать об этом лично - ведь это значит утратить авторитет, моральное право указывать и советовать (что зачастую одно и то же).

Пришли бумаги — приглашение Хайнца в первый тур конкурса имени Шопена... Съездили в Польскую военную миссию в Кёльн, запросили визу — для него, Шульмана и Биргит... А сейчас Польша не особо-то и горела желанием выдавать немцам визы. Внезапно оказалось, что Хайнца могут туда просто-напросто не пустить, и тогда не будет играть роли ни его желание, ни особый допуск. У него было приглашение, так что, может, для него обернулось бы все и неплохо. У Биргит приглашения не было. Но, самое худшее, Шульман из-за его политической истории проверку мог и не пройти.

А как ты хотел, Хайнц?! После всего, что вы натворили?! Тебе бы припоминали всю жизнь и образно тыкали в лоток, как глупого котенка, сделавшего свои дела мимо, если бы ты просто перепутал значки для стирки. А тут тем более - за такое не прощают и такое не забывают.
Если честно, при таком раскладе вообще удивительно, что Шульману удалось выбить для Хайнца пропуск на конкурс.

Хайнц спросил, не будут ли к нему великодушны лишь потому, что могут узнать о его травме. “Я думаю, — ответил Шульман, поразмыслив, — что о ней и так уже все знают. Пока только организаторы, а потом будут и зрители. Но не беспокойся, что это тебе как-то поможет или повредит. Над жюри уже не первое десятилетие посмеиваются, что оно не объективно. Оценивает, как бог на душу положит, выбрасывает за борт талантливых пианистов и продвигает тех, кто хуже. Или, может, тех, кто сейчас политически выгоден... опен бы и сам был недоволен, узнав про все эти конкурсные перипетии, гонки, субъективизм Или своих учеников... Может, на конкурсе его же имени он бы и не победил

И вот в чем тогда смысл этих конкурсов? Вообще ситуация, как ее описывает Шульман-старший очень напоминает ситуацию с ЕГЭ, когда даже носитель, для которого английский язык родной, не может сдать ЕГЭ по английскому на максимум.

В январе Хайнц восстановился в университете — теперь он был на одном курсе с Биргит, младшей его на год. Начались его остальные занятия. Неохотно он вспомнил, что ему нужно сдавать курсовые и дипломную работу. Он пролистал то, что писал раньше — и был удивлен грамотностью формулировок, ясностью мышления, ловкостью, с какой совмещал цитаты из библиотечных источников и собственные выводы. Но больше всего ему понравилась его последняя работа — переписанная рукой Биргит. Там речь шла о барочной опере — точно, он посещал вместе с Биргит такой семинар. Он принес ей эту работу, показал, а она ответила:
— Это я ее для тебя написала. Начала тогда, когда ты играл свои концерты со Штайнбахом. Ты попросил меня — сказал, что у тебя нет времени. Мне подумалось, это глупо слегка, что я пишу для тебя — потому что, ну ты сам должен писать, понимаешь? Но я взялась за это — мне было тебя жалко, ты ведь столько работал. Хотя я сама всю эту писанину не люблю. Писала параллельно — курсовую для тебя и для меня. А, когда ты ушел, — она вздохнула, — я ее дописала и сдала. Знаешь, как будто это ты сам сделал, как будто еще был жив. Ну и свою принесла. За твою, кстати, поставили высший балл. А за мою… ну ты сам посмотри. Так себе. Профессор еще подумал, что ты — автор обеих, поскольку почерк один и тот же.

Угу, и Хайнц еще удивляется, почему Биргит так за девочек обидно. И, кстати, в то время музыкальные школы для девочек существовали отдельно (как были, например, мужские и женские гимназии), или их не было вовсе, а музыке в школах вот так обучали только мальчиков?

А вот сами отношения Хайнца и Биргит после прошлой главы... не знаю, как сказать точнее. Как будто воплощают худшие стереотипы о семейных и романтических в целом отношениях, что "милые бранятся - только тешатся", "любовь без криков, ссор, битья посуды - это не любовь", "если женщина говорит "нет", это значит на самом деле "да" и тому подобное. Вот как будто Биргит и Хайнц нашли дорогу друг к другу и откатились обратно: Биргит - в гормональную бурю (и на это кто-нибудь вроде Штайнбаха мог бы заметить что-нибудь в стиле: "Вот поэтому место женщины должно быть исключительно на кухне и в спальне"), а Хайнц - в пубертат. Даже на женщину рядом с Шульманом-старшим, которого во многом воспринимает как отца, он отреагировал, как эгоистичный подросток на мачеху, что сам же про отметил. Разве что не дошло до мыслей в стиле: "Это мой папа! Не отдам!"

Но как пронзительно, однако, именно для Хайнца раскрывается тот эпизод к кладбищем:

Лара Анке Каммерер. Ее представили Хайнцу на годовщине Хрустальной ночи. Она поздоровалась с ним холодно, упомянула, что они уже друг с другом знакомы. Хайнц, как выяснилось, к ней ездил и допытывал на тему Алекса Розе, даже показал ей фотографии его мертвого тела. Неудивительно, что она была с ним так холодна. Хайнц тогда в очередной раз спросил себя — что же было у него в голове раньше, что он такое вытворял? Какой ерунды он еще наделал, о чем не помнил?
Отчасти потому он и не поехал с ними на кладбище. Подумал, что там и так будет достаточно людей, что Ларе Каммерер захочется побыть с Розе в относительной тишине, поговорить с ним безмолвно на его могиле. Он не поехал поэтому — и потому что его до безумия раздражало, что все от него чего-то хотят, в то время как он хотел только быть с Биргит.

Тут наложилось и собственное желание Хайнца побыть наедине с Биргит, и возрождающаяся эмпатия, которая бьет по мозгам так сильно, что Хайнц даже не способен сразу это осмыслить и передать словами. Потому что понимал, что Лара тоже хочет побыть наедине со своим возлюбленным - пусть даже того уже давно не было на этом свете.
Я-то думала, что дело исключительно в политической подоплеке, в раздражении Хайнца на лицемерного Магнуса, который быстро понял, куда подул новый ветер, и принялся проявлять демонстративное сочувствие к жертвам нацистского режима, а кабинет украсил картинами "дегенеративного искусства".