Комментарий к ориджиналу: Овечья гора

28 июня в 01:27 к ориджиналу Овечья гора

Спасибо за продолжение ))

Биргит вспомнилось, что она знала про Равенсбрюк — из рассказов одного университетского профессора, чья жена там побывала. В Равенсбрюке — женском концлагере — принуждали женщин к труду во благо немецкой военной промышленности. Для этого лагерь расширили, сделали его филиалы по всей Германии. Польки, цыганки, русские, француженки и чешки производили оружие, боеприпасы, авиационные детали, электротехнику. Дети, рожденные в Равенсбрюке или прибывшие вместе с матерями, в основном умирали. Там часто рождались дети, много детей, может быть — полтысячи или больше. Профессор рассказывал, что его жена — в то время еще сама юная девушка — помогала принимать роды.

Сгоняли беременных женщин, многих наверняка насиловали - и потому рождалось так много детей, которые никому не были нужны, кроме своих матерей, которые, однако, сами были не в состоянии защитить своих детей. Более того, женщин переживших все эти ужасы, и после не оставляли в покое и подвергали всяческим унижениям и остракизму - ведь для своих соотечественников они были предательницами, работавшими на врага.
Слышала, что в некоторых лагерях, особенно на принудительных работах находились одновременно и мужчины, и женщины, полагалось изначально беременных женщин отправлять домой, чтобы они там рожали и после возвращались обратно к работам. Но после зверское руководство решило что нет, так дело не пойдет - иначе ж кто работать будет? - и беременных женщин стали отправлять на принудительные аборты. Стали добавлять всякую гадость в и без того скудную и малосъедобную пищу, проводить облучение, чтобы рабочие-заключенные потеряли способность иметь детей, а у женщин, опять же, спровоцировать выкидыш.

По жеребьевке Хайнц должен был играть на третий день. Перед первым туром — в то утро, когда ему полагалось прийти на единственную репетицию в зале Варшавской филармонии, и когда надо было выбрать инструмент, ему стало плохо. Первым побуждением Биргит было спросить: “Неужели ты не можешь взять себя в руки хотя бы в такой день?” — потому что она уже привыкла думать о его жалобах, как о слегка чрезмерных. Она много сочувствовала ему раньше, но в какой-то момент, наверное, просто уже устала. Однако, когда она посмотрела в остекленевшие глаза Хайнца, в его бледное лицо, то осознала: он не выдумывал себе проблем. Он лишь сказал, что волновался накануне, и что это, может быть, спровоцировало у него головную боль.
Ночами в их отеле было шумно, по коридорам шатались толпы народа — зрители конкурса, работники отеля, конкурсанты. Хайнц лежал поверх застеленной кровати уже одетый, в брюках и носках, на животе, вжимаясь головой в подушку, а руки спрятал под телом, после того как целый час стискивал побелевшими пальцами край одеяла.

У Хайнца очень сильная психосоматика, как будто паническая атака, причем оно и до травмы бывало. Но в то время подобное наверняка еще не лечили и в целом психиатрия была еще по большей части, увы, карательной...

В номере отеля — пока за стенами шумело выкрученное на полною мощность радио, пока в коридорах носились, судя по звукам, копытные существа, и кто-то вопил со стороны лифта — Хайнц открыл кран с горячей водой, восторженно произнес: “Смотри, можно тут мыться, сколько хочешь, и вода в бойлере не закончится, давай прямо сейчас поскорее начнем мыться!”

А у Хайнца в его городской квартире в Кирхентале горячей воды нет что ли?

В тот вечер Хайнц сидел на полу у стены, закутавшись в одеяло, и напевал себе под нос детские песенки. Когда Биргит села рядом с ним и поцеловала его в щеку, он выполз из одеяльного кокона, как змея, и закутался во второй раз уже вместе с Биргит...
— Ты пойми, — прошептал он, положив голову ей на плечо. — Я стараюсь, как умею, но это все же для меня чуть-чуть сложно. Я про людей, суету, давку, ощущение, что ты лабораторная мышь под лампой. Я же раньше таким не был? Все мог и все умел?... Нет. Я не хочу победить. Наоборот, не победить хочу — лучше вообще ничего не занять. Но хочу понравиться. Хочу, чтобы люди мою музыку любили. Чтобы слушали. Чтобы я с ними ею делился, говорил: посмотрите, как я ее люблю. Как я люблю жизнь. Вот это — моя история. Вот, вся она, я ее от вас не скрываю. Обнаженная. И я обнажен. А если ты обнажаешься, а над тобой все смеются, — он покачал головой, — плюют на твое тело, может быть, даже, на него мочатся… Прости, это я уже хватил. В общем, если так, то это на всю жизнь запоминаешь. И уже с собой не в ладу, уже стыдишься открыться, да и чувства твои растоптаны.

Вот в этом, как мне кажется, понимаю Хайнца. Когда провал недопустим, но и к победе не стремишься и где-то даже ее боишься, потому что это наверняка будет иметь последствия, с которыми может быть уже не захочется иметь дело, а придется. А хочется явить свой внутренний мир, который в случае Хайнца рождается из музыки и вместе с музыкой. Но это обнажает, делает уязвимым, и это очень рискованный момент - потому что да, могут унизить, растоптать, оплевать, сломать, кто-то и вовсе может решить, что во всем этом необходимо навести порядок.
Но вот это желание - если его испытывает Хайнц - мне кажется невыполнимым. Если говорить грубо, то все равно, что на елку попытаться залезть и задницу не ободрать.

Позже Шульмана позвали. Крикнули ему: “Миша, Миша!” — и Шульман встрепенулся, моментально изменился лицом, скинул с себя двадцать лет. Ему махала Татьяна Николаева — статная, чернобровая, с убранными назад волосами. Еще во время ее игры Биргит подумала: эта женщина походила на образ с картин русских мастеров. Столько в ней было достоинства, самобытности, благородства и вневременного спокойствия. Шульман побежал к ней, крепко обнял, и они расцеловались.
— Она не просто приглашена играть, — пояснил на английском стоящий поблизости конкурсант. — Она — вице-председатель комиссии. Советская пианистка.
— Да, — вполголоса произнес Хайнц, жмурящийся от яркого света. — Победительница баховского конкурса в Лейпциге. Знаю, помню. Ей Шостакович свои прелюдии и фуги посвятил. Величина. С огромным репертуаром. Но на западе ее особо-то и не знают. А жаль! И, подумать только, наш Шульман с ней — приятели. Хотя иногда мне кажется, что он знает вообще всех.

Последняя фраза Хайнца - в точку! Для людей уровня Шульмана-старшего мир необычайно тесен в том плане, что он лично знаком со многими талантливыми именитыми музыкантами. У ученых в этом отношении похоже.