По дороге в отель, Шульман все улыбался себе под нос. Хайнц спросил его, каким образом тот оказался с Николаевой знаком.
— Она меня на девять лет младше. Мы познакомились, когда я заканчивал учиться. Она тогда поступила в школу при консерватории и играла уже будь здоров. Можно сказать, лучше, чем я, — он рассмеялся. — Поцелованная богом. Но, в первую очередь, труженица огромная. Музыка — это всегда труд. Мы с ней играли в Большом зале — одну и ту же программу по очереди, она — в один день, я — в другой. Ей тогда было тринадцать, а мне уже — двадцать два. А она лучше меня играла. И, представь, — какая встреча! Она — ты пойми, мальчик — ничего обо мне и не знала, — улыбка ушла с его лица. — Думала, я сгинул где-то в Европе. Или, может, вернулся в Союз и погиб на Колыме. Это в сталинском лагере, в смысле. Говорит мне: “Ты своего ученика сюда привез, Миша? Ну, смотри мне, чтобы играл хорошо!”. Да. Так что ты уж играй хорошо.
Шульман снова погрузился в мысли, похлопал Хайнца по плечу...
Через дверь можно было услышать, что он играл. Два этюда, две прелюдии, две мазурки, полонез ля-бемоль мажор, первую балладу... Шульман же все понимал. Задумчиво прислонившись к стене, слушал каждую ноту. Биргит показалось, что Хайнц играет слишком уж долго — словно его программа была длиннее обычно принятой.
— Почему он так долго играет? — спросила она Шульмана одними губами.
— Ну, он хотел это все играть. Настоял. Если для жюри это будет уже совсем невыносимо, оно его прервет.
Но музыка все звучала. И, наконец, стихла. Послышались аплодисменты, какие-то крики. Когда наступила тишина, Хайнц не вернулся. Сотрудник выглянул в зал, перекинулся с Шульманом, немного понимающим польский, парой слов.
— Николаева попросила его сыграть на бис, — передал Шульман Биргит. — Николаева и Сикорский. Председатель. Это, возможно, из-за зрителей. Из-за волнения в зале.
— Такое часто бывает?
— Не знаю. Наверное, случается.
На бис Хайнц сыграл полонез ля-бемоль мажор — “Героический”...

Возвратился спокойный, но покачиваясь. Сказал: “Я тут подумал. Рояль — это как машина. Вроде “боргварда”. Они тебе его подготавливают, а ты к нему садишься и его ведешь. Даже педали используешь. Все ждал, пока доиграю, чтобы эту шутку рассказать. Михе бы понравилось”.

Хайнц играл вдохновенно, легко. Разница между его телесной бесстрастностью и выразительностью рук напомнила Биргит молодого Поллини... Хайнц же играл нежнее. Свежо, более юношески, чем со Штайнбахом. Слушая эту музыку, Биргит поняла: юношеской легкости Хайнц достиг потому, что играл как будто о прошлом. Своего рода реминисценция, эхо минувших лет: о том, как он был молод. Как был мальчиком. Как любил. Такую перспективу не показать, если эта юность уже не завершилась.

В последний день жюри обсуждало конкурсантов до глубокой ночи... Казимеж Сикорский... В четыре утра он вышел снова — и объявил победу Хайнца Грубе... На церемонии награждения Сикорский вручил ему его приз — медаль, диплом и сертификат на сорок тысяч злотых. Ему также дали приз Польского радио за лучшее исполнение мазурки... Поскольку публика тепло приветствовала Хайнца с самого начала, в зале, казалось, происходил всеобщий консенсус, а аплодисменты и крики выражали лишь поддержку... Поскольку публика тепло приветствовала Хайнца с самого начала, в зале, казалось, происходил всеобщий консенсус, а аплодисменты и крики выражали лишь поддержку.

Утром он ушел заниматься, а Биргит чувствовала себя утомленной, долго стояла под горячим душем... Когда она собиралась принять свою таблетку, что-то остановило ее. Ей показалось, что она может быть беременной, а в таком случае принимать гормоны дальше, наверное, нехорошо. Она не знала, почему это вдруг пришло к ней в голову — просто чувствовала себя так странно, так иначе, что с каждой минутой уверялась все больше: в ней что-то стало по-другому.

В номере она взглянула на Хайнца, сидящего на краю кровати. Тот высекал огонек из зажигалки и медленно дул на него, как будто пытаясь загипнотизировать себя самого. Желтое пламя освещало его лицо, бросало на него теплые отблески.
— Душа, — сказал Хайнц, — это свеча бога. Это из притч Соломона. Все время, пока свеча горит, можно работать и чинить.
Биргит подумала в тот миг, что вот это лицо, освещенное пламенем — лицо отца ее ребенка...
— Работать и чинить, — сказала она. — Звучит хорошо. Мудро. Это ведь значит, что нельзя сдаваться?..
Она подула. Смотря, как он сидит, зажмурившись, и подставляет ей голову, она почувствовала к нему большую нежность...
Ей казалось раньше, что больше любить человека уже невозможно, но она была не права. И тут в ней оказались скрытые резервы.
Хотя она его и раньше любила — старым, новым, всяким — сейчас в ее отношении к нему появилась такая трепетность, что ей захотелось соединиться с ним на каком-то другом, трансцендентном уровне. Прижаться к нему лбом и исцелить его, поделиться с ним своей чистотой, силой. Хотя, может, у нее и не было этой силы, но казалось, что в тот момент — была.
Ей хотелось, чтобы он был здоровым, крепким, всегда смелым. Чтобы смелость эта проистекала из того, что он мог положиться на себя, не ожидать от своего мозга боли, каких-то дурацких трюков. Чтобы видел, как раньше, чтобы ноги держали его крепко, чтобы он был хозяином всему, что думал — не потому, что Биргит было так проще, а единственно потому, чтобы он был счастлив.
Ему стало лучше, и он уснул — сказав перед этим, что у нее ангельское прикосновение. На Биргит же после этого нахлынули такие слезы, что она какое-то время провела в ванной, чтобы ему не мешать. Почему она не могла ему сказать, почему она просто не могла ему сказать?
Биргит уже хотела подавить слезы и тихо вернуться в кровать, но поняла, что ей это надоело — вечно скрываться, сидеть одной, глотать комок в горле — как будто она даже не имела права на то, чтобы поплакать...
Но как так выходило, во всех подобных случаях она, по большому счету, всегда заботилась о себе сама? Неужели она была настолько сильной, чтобы это раз за разом выдерживать?