Комментарий к ориджиналу: Овечья гора

28 июня в 17:12 к ориджиналу Овечья гора

И снова спасибо за продолжение!

Четыре раза Хайнц сходил на “Так поступают все женщины” во Франкфуртскую оперу. Четыре раза прятался в ложе и с болезненным напряжением наблюдал за Биргит в образе Дорабеллы. Все те арии и речитативы, что она пела, он аккомпанировал ей во время ее занятий в последние два месяца примерно сотню раз, и все же его раз за разом поражало, как она пела.
“Вот это — моя жена, — подумал он. — Она могла бы быть где угодно, и все же — она со мной”. Подумал он это с меланхолией — потому что так оно, наверное, бывает, что когда какого-то чувства становится слишком много, оно сопровождается меланхолией. А это его чувство он даже не мог назвать — может, это был восторг, может — неимоверная гордость, может — восхищение ею, как артисткой. Метафорические очки обычного зрителя, которые он надел, как если бы ее совсем не знал.

И здесь очень радует, извиняюсь за тавталогию, что Хайнц радуется за свою жену и гордится ею, а не ревнует. Может, я ошибаюсь, но для меня ревность - это не про любовь вовсе, а про чувство собственности и неуверенность в себе.

По Биргит — в ее умело подогнанном платье — совершенно нельзя было сказать, что она беременна. Но даже и без него по ней это было со стороны мало заметно. А вот ее состояние — и мысли — очень отличались ото дня ко дню. Бывало, она чувствовала себя хорошо, была расслаблена и весела. Бывало, у нее что-то болело, кололо, давило, она плакала — как она говорила, от страха — залезала в коробку или в шкаф. Причем эту коробку — достаточно большую, чтобы можно было туда поместиться — она заставила Хайнца найти и принести домой.

У... Биргит - в душе кошка?

Хотя ей часто бывало плохо, за время беременности она ни одной таблетки так и не приняла. Новости последних лет, связанные с “Талидомидом” и недавно закончившиеся судебные процессы над “Хеми Грюненталь” ввергли ее в такой ужас, что она шарахалась от любых предложений врача.

Видела ролик про эту гадость. И сколько детей угробили ради наживы!

Шли месяцы. Биргит все больше приходила в беспокойство, рассказывала Хайнцу ужасы о больницах — о том, как женщин накачивают препаратами, как убивают маловесных младенцев, как вытягивают их щипцами, ломают им головы и травмируют матерей. Хайнц не знал, правда это или нет, но это было и неважно. Он сам от этих мыслей стал плохо спать. Сопровождая Биргит на приемы врача в больницу, все всматривался в его лицо и во все остальные лица, надеясь понять, сможет ли им довериться, сможет ли им доверить здоровье своей жены и ребенка...
Он подписал контракт с “Немецким граммофоном” и стал у них записываться — те, в первую очередь, хотели его Шопена. Тогда же доктор, ведущий Биргит в больнице, сложил два и два и принялся рассказывать Хайнцу, что очень любит Шопена — и болтал об этом почти весь прием. “Знаете, я и сам умею играть его вальсы, — говорил он. — Обожаю вернуться со смены и что-нибудь красивое наиграть. Это расслабляет, вы понимаете. Особенно после всех этих влагалищ…”

Какой грубый доктор! И это Хайнц только по касатльной столкнулся с карательной гинекологией, с самой вершиной айсберга. С Биргит, такое впечатление, этот доктор позволял бы себе те еще скарбезности ((

Он пару раз играл концерты в Германии — после того, как вернулся из Токио. Та неделя, что он провел вдали от Биргит, на нем плохо отразилась. Если он не играл в те дни, то беспрестанно думал о ней, о ее глазах, волосах, о том, как растет внутри нее новая жизнь. Ему показалось, что он чахнет без Биргит, как лишенный света цветок. Вернувшись, он ощущал себя так, будто отсутствовал год.
А она словно совсем по нему не скучала. Сказала, что гуляла с Кларой, пела, ходила на ярмарку, в кино, на концерт. Но вечером прижалась к нему, заставила его несколько часов лежать рядом с ней в одной позе, и попросила: “Пожалуйста, пока больше не уезжай”.

Какая тесная между Хайнем и Биргит связь! Думаю, если бы Клара не тормошила Биргит, не выводила бы ее не концерты и прогулки (и ведь тогда на воды именно Клара надоумила поехать Биргит), то Биргит чахла бы точно так же. А, может быть, и нет - ведь она ждала ребенка.

От Хайнца ожидалось — вообще всеми — что он тут же, пользуясь победой на конкурсе, начнет строить международную карьеру. Ездить, играть с известными дирижерами, учить новый репертуар и снова играть.
Уже в этот момент ему было предельно ясно — он этого не хотел. Не хотел превращать себя в массовую продукцию, давать по десять концертов в месяц, становиться своего рода шоуменом, ловящим за хвост свой громкий успех. Это было вроде выигрыша в казино — победив однажды, будешь искать этого снова, повышать ставки, все больше бояться упасть на самое дно. Надо будет себя продавать, мириться с известностью, с тем, что твою жену останавливают на улице с вопросами, а за твоими детьми наблюдают, когда они выходят из школы. Известность — это в первую очередь бремя.
— Скромность, — сказал ему как-то Шульман, — в условиях сегодняшнего мира — не обязательно преимущество. Даже больше, когда от всех ждут, что они о себе заявят — это абсолютно не преимущество. Но это добродетель, достойная гордости — особенно в таком мире. В целом, если ты хочешь состояться — лучше себя не растрачивать.

Ух... а ведь в одном из снов Хайнц вроде видел себя такого - который погнался за популярностью, славой и деньгами, но в итоге отказался от музыки, от себя самого, предал себя. И теперь, не во сне, а уже в реальности он снова принял решение - не предавать себя.

Наконец, этот день настал. Вернее, вечер. Хайнц съездил за акушеркой, отвез ее и Биргит в больницу... А когда услышал, что Биргит начала кричать его имя — и этот крик, пронзительный, почти звериный — ввинтился ему в мозг, — он принялся биться в эту дверь, уже сам не понимая, что делает. Но ему было ясно одно — если Биргит его зовет, то он должен быть с ней...
Хайнц понимал, что то, что он увидел, не видели — и не хотели видеть — большинство мужчин. Хотя раньше — еще десять лет назад — когда домашние роды считались в порядке вещей, такое, наверное, было более нормальным. Видел ли его отец, как родился сам Хайнц? Может, и да. Теперь же — эта область жизни отделилась, не предназначалась больше для мужского пола. Хайнц думал об этом и не мог понять: как можно отправлять своих женщин на подобное и при этом не желать, не пытаться это увидеть? Как можно было в такой момент оставить женщину совсем одну?
Хотя, он осознал позже, многие женщины сами не хотели, чтобы с ними были в такой момент их мужчины. Снова условности мира — так проникшие в каждого, что даже смешались со вдыхаемым воздухом. Мужчинам — мужское, женщинам — женское. И в целом, наверное, некоторых мужей было так тяжело выносить, что отдохнуть от них представлялось возможным лишь в родильном зале или на том свете.

А мне вспомнился на контрасте эпизод из "Войны и мира", где рожала "маленькая княгиня", первая жена Андрея Болконского (только из одного из фанфиков я узнала, что ее все-таки звали Лиза), и как там прямо говорилось о существовавшем тогда поверье, что чем меньше людей знает о страданиях родильницы, тем якобы благополучнее пройдут роды, и уж тем более в это никак не вмешивались мужчины - за исключением доктора. И вот удивляет, что Хайнц об этой стороне жизни даже по художественной литературе не знал - в том плане, что даже при домашних родах мужу оставалось только ждать снаружи - и это в лучшем случае. А можно пойти опиваться вином, в карты играть и т.п. Вообще, бытовали еще такие поверья и эпитеты, что, с одной стороны, роды - это чисто женское таинство, в котором открывается дорога в загробный мир, а с другой - что роды это битва, которую женщина вынуждена вести в одиночестве.