Популярное- Новинки
- Горячие новинки
- Аудиофанфики
- Все фанфики
- Рекомендации
- Коллекции
- Заявки
- Конкурсы
- Фанфик в файл
- Таблица переводов
- 0
Включить тёмную тему - Справка по сайту
Популярное Включить тёмную тему |
28 июня в 17:12 к ориджиналу Овечья гора
|
|
Следующие полгода Хайнц проносил дочь на груди — та спала мертвым сном, пока он занимался на фортепиано. Наверное, он выработал у нее условный рефлекс — потому что, когда он переставал играть, она просыпалась, кряхтела, сокращаясь, как червь, под плотно удерживающим ее шарфом, и искала поверх рубашки Хайнца сосок... Сама Биргит часто лежала с дочерью в их двуспальной постели, рассматривала ее маленькое лицо, но все время боялась, что уснет и случайно ее придавит. Так что Хайнц, чтобы ее успокоить, пробовал разное — бодрствуя, присматривал за ними, подставлял детскую кроватку вплотную к кровати, даже нашел еще одну подходящую коробку — для Мии. Однажды он переложил дочь в кроватку и уснул рядом с Биргит — истощенным, тяжелым сном без сновидений, который приходит, когда усталость уже где-то в костном мозге, и забвение накрывает внезапно, как наброшенная сверху белая пелена. Он проснулся под вечер — от тихого мелодичного лепетания своей дочери и от того, как она пыталась перевернуться с ним рядом. Она ударила его ручкой прямо по лицу — Хайнц немного сморщился, потому что все ее случайные удары были более ощутимы, чем могло показаться на первый взгляд... Тут он окончательно проснулся и увидел Биргит, которая, опершись на локоть, с улыбкой за ним наблюдала. — Знаешь, Хайнц, — произнесла она. — Со мной, бывает, происходит что-то странное. Мне тут даже недавно казалось, что ты меня раздражаешь и что тебе вообще опасно доверять. А теперь думаю — ерунда какая, что это на меня нашло. Когда ты вот так лежишь со мной рядом, я думаю, что только тебе доверять и могу. Что именно с тобой я и должна быть — я и мой ребенок. Ну то есть, наш ребенок. И что ты вообще прекрасный муж и отец. Какой Хайнц любящий, чуткий и вовлеченный муж и отец! Биргит невероятно повезло с таким мужем, а маленькой Мие - с отцом! А вот Миха... Миха Шульман все не мог понять, почему Хайнц так волнуется. — Да что ты так носишься со всем этим? — спросил он. — Мы же как-то родились, и все вокруг тоже — рождаются. Вообще, думаю, если женюсь, то пусть у меня будет много детей. Ну, штук семь. — И что, Миха, справишься ты с ними, не будет тебя беспокоить то, что им всем надо давать заботу, уход, утешать их, когда они плачут? Тот посмотрел на Хайнца с улыбкой и легким недоумением. — Так я же на гастролях буду в это время. Это он в шутку или всерьез? Потому что если всерьез, то такому, как Миха, как мне кажется, лучше вообще не становится отцом. Биргит назвала ее Мией — почему-то ей понравилось это имя — а Хайнц не был против. Всегда находились люди, готовые с ней посидеть — вообще, взрослые скорее боролись между собой за ее внимание. Приезжал герр Хольбайн — Хайнца он все еще плохо переносил, хоть и общался вежливо, но внучке был рад. После они съездили в Мардерграбен — чтобы фрау Хольбайн, которая на тот момент уже почти не ходила, тоже могла с ней познакомиться. Вот не знаю, разница менталитетов это или что, я думала об этом еще раньше. У нас бы Биргит просто давно бы уже заклевала: вначале за то, что вещи мужа не стирает сама, а таскает в прачечную, что своих стариков не навещает каждые выходные. А после того, как фрау Хольбайн почти перестала ходить, как считается, Биргит и вовсе должна была все бросить и переехать к Хольбайнам, чтобы ухаживать за приемной матерью, сколько потребуется. И всегда хватало тех, кто давал им советы по воспитанию. Не реагировать на плач ребенка, не целовать, кормить по режиму, держать в отдельной комнате и с младенчества приучать к правилам. — Можно его еще сразу в тюрьму посадить, — зло прокомментировала это Биргит, которая тогда на всех только злилась. — Сразу из утробы — в тюрьму. Узник за решеткой детской кроватки — красота. Пусть учится правилам. Пусть я проклята буду, Хайнц, если позволю хоть на минуту так со своими детьми обращаться. А если вздумаешь такое практиковать — лучше ко мне с дочерью даже близко не подходи. Она в таком тоне никогда до этого не говорила. Это даже вызвало у Хайнца восхищение — то, что она злилась в этом вопросе даже на него, хотя он подобного не поддерживал — и она это знала. А еще ей советовали — кто намеками, а кто прямо — не увлекаться грудным вскармливанием, перейти на смесь — так будет лучше и для дочери, чтобы она не слишком сильно привыкала к рукам. Некоторые даже считали, что единственная причина, почему Биргит еще этого не сделала — потому что ее муж экономит на ней и ребенке, заставляет ее сидеть дома вместо того, чтобы позволить ей чаще бывать в университете. Хотя эти же люди считали, что, закончив университет, для женщины все равно лучше всего вернуться домой. У... вот да, хороший ребенок - удобный ребенок, о чем, впрочем, Хайнцу его мать намекнула в разговоре по телефону. К режиму приучать, к рукам не приучать - как же все это знакома, даже в 1980-1990х такие подходы к воспитанию были еще в порядке вещей. Причем сами же родители были уверены, что режим в первую очередь полезен для ребенка, а не создан для удобства родителей и чтобы подогнать жизнь ребенка к требованиям индустриального общества. А еще доводилось слышать, что такой подход, который вызывал столько злости у Биргит, особо приветствовался во времена ТР. Считалось, что это способствует воспитанию идеальных солдат, лишенных какой-либо эмпатии и беспрекословно подчиняющихся приказам. Ференц приходил с завидной регулярностью — часто вместе с Кларой — и они спорили друг с другом, чья очередь держать ребенка — и чуть ли не выхватывали ее друг у друга. Хайнцу это надоело, он даже на них обиделся, забрал дочь и унес в другую комнату, сообщил, что это им не игрушка... Шульман, увидев ее впервые, проявил к ней неожиданную нежность. Взяв на руки, принялся с ней ворковать, с поразительной искренностью ей улыбался. Сказал, что она красотка, что родители с ней постарались, сделали ее из музыки и любви, пожелал ей всегда оставаться такой же здоровой и крепкой. И с самой Биргит Шульман стал нежнее, все спрашивал, как та себя чувствует, предлагал посидеть с Мией, чтобы Биргит могла провести время с Хайнцем или поспать... А вот Михе Шульману Хайнц в этом плане вообще не доверял — хотя, может, и зря, может, вся эта его придурь была наносной — по крайней мере, ничего идиотского он в общении с Мией не делал. И все равно, Хайнцу казалось, что, стоит отвернуться, — и Миха что-нибудь учудит, оставит ребенка одного в квартире и решит сбегать за сигаретами, а может даже, возьмет его с собой и примется над его головой эти сигареты курить. Вот-вот, ложки-то нашлись, а осадок все равно остался. Михе детей доверять категорически нельзя. Хайнц написал свой диплом — и заодно диплом Биргит — пока она спала, восстанавливалась, гуляла и пыталась заново найти свое тело и свой голос... Когда он сидел рядом с Биргит и смотрел, как она кормит грудью, и видел, как меняется ее взгляд. Это был теперь взгляд не жены, а матери. И ему тогда хотелось объять их — и жену, и дочь, и всех их будущих детей, — защитить, спрятать внутри себя, отдать им свое тело — если бы оно было им полезно — чтобы они могли с него питаться, им защищаться, им греться и им быть рады. И позже — когда Мия стала вставать, держась за кровать, когда начала ходить — сначала едва-едва, а потом все быстрее — когда он купал ее в тазу посреди кухни и когда растапливал печь, когда решал все эти повседневные детские вопросы вроде простуд, кашля, соплей под носом, когда разделял ее скорби — плач от разбитой коленки, плач от ночных кошмаров, просто беспричинный детский плач — он все не мог устать от нее, наоборот, тосковал по ней все больше. И думал — уже в который раз — о том, насколько вопиюще бессердечным, аморальным было поведение тех взрослых, что считали себя вправе бить детей. Он знал, что этим занимались многие, что это считалось нормальным. Считалось, что это закаляло характер. И снова не перестаю удивляться, какой же Хайнц заботливый муж и отец! И это задолго до того, как вовлеченное отцовство стало новой нормой семейной жизни! И вообще этот момент с дипломом отозвался чем-то вроде взаимозачета с курсовой ранее. И... не знаю, может, о таком было вообще не принято даже думать раньше, но у Биргит ни разу не возникало мысли, а что, если Хайнц ее бросит? Если уйдет однажды за хлебом и не вернется. Если она останется одна с ребенком. Или если Хайнц поведет себя, как Миха в своих как бы шуточках. Но вот что здесь царапнуло: получается, в церквях, значит, туалеты есть (в церквях! а не где-то в соседнем здании), а в доме, причем отнюдь не бедном и не в деревне, нет горячей воды и каждый день приходится растапливать печку. И это притом, что в "их захолустье", как выразился как-то Хайнц, таки продаются контрацептивы в аптеках. Однажды Хайнц столкнулся в старом городе со Штайнбахом. Хайнц сидел на скамейке с дочерью на руках и ждал, пока Биргит выйдет из библиотеки... Штайнбах приблизился к ним, слегка поклонился. — Я тут навещаю могилу старого друга, герр Грубе, — сказал он. — Нет, не вашего отца. А вас хочу поздравить с победой... Штайнбах в итоге уехал, а Хайнцу лишь потом пришло в голову, что тот, наверное, посещал место захоронения Алекса Люкса Розе. Зачем — общаться с ним, воздавать дань памяти, злорадствовать, что тот мертв, а Штайнбах — убийца — живет и занимает его место?... Вскоре вернулась Биргит... — Ты как? — спросила она. — У тебя такое лицо, будто ты призрака увидел. — Да так. Немного думал о прошлом. Тогда она посмотрела на него, помолчала. А после — поцеловала — и тогда он очень быстро забыл про Штайнбаха, потому что в жизни были вещи и поважнее. Какая прозорливая Биргит! Ведь Штайнбах для Хайнца и впрямь, как призрак из прошлого. Вот только, в отличие от призрака, Штайнбах состоит из плоти и крови и вполне себе живой. Как бы устроил какую-нибудь подлянку еще. Ну, и Теодор заодно. 1 |
|
Включить тёмную тему
