Хайнца признали негодным для военной службы из-за здоровья — и очередной камень упал с его плеч...
Что-то сумел сделать для себя и Ференц. Насчет него Хайнц совершенно не удивился — этот бы и из воды вышел сухим, и из огня неопаленным. Может, смог учесть то, что был сиротой.
Не призвали и Миху Шульмана...все же Миха был еврейским сиротой, а усыновил его человек, пробывший четыре года в концлагере. В такой ситуации было бы верхом цинизма заставить его исполнять воинский долг перед Германией. Именно за Миху — не за себя, не за Ференца — Хайнц испытывал особую радость.

Хайнц предпочитал записываться в студии, но выступать — на своих условиях — ему тоже понравилось. Он выработал для себя темп, который его устраивал — давать один или два концерта в месяц, и, если и уезжать для этого, то не более, чем на два дня. Выступал он и с оркестром Михи, и даже с намного более известными дирижерами — с Бернстайном, с самим Караяном.
Хайнц переехал с семьей во Франкфурт — купил дом с центральным горячим водоснабжением и отоплением. Уже одни эти блага цивилизации были маленьким — или большим — чудом, особенно зимой, когда можно было проснуться в теплой комнате, а не копаться со спичками и углем, промерзая до самого скелета, как пещерный человек у холодного кострища.

Биргит пела во Франкфуртской опере, тоже периодически уезжала. Бывало, она выступала на вечерах песен, и тогда Хайнц ей аккомпанировал. Они записывали романсы, даже мужской цикл “Любовь поэта”. Но “Жизнь и любовь женщины” Биргит все не хотела записывать.
“Понимаешь, Хайнц, — призналась она ему в момент искреннего разговора. — Может, эти все тексты такие и примитивные, о простых чувствах, о птичке в клетке. Как ты там говоришь — пошлая мелкобуржуазность...
А все же, ты знаешь, что это не так. В этой простоте вся ее жизнь — в том, как она им живет, в том, как рожает ему ребенка, и в том, как она скорбит, когда он умирает. Эти страдания, может, и не соответствуют больше духу времени. А мне, все же, слишком больно об этом петь. Может, я и спою, если буду снова беременна. А пока нет”...
У Хайнца были разные периоды — и где он коротко стригся, и где отращивал волосы, где носил усы и бороду и где, наоборот, их сбривал. Биргит реагировала на это обычно фразой: “Не волнуйся, я все равно тебя люблю, даже несмотря на этот ужас на лице”. Но к каждому его образу она быстро привыкала и жалела, когда он их менял.
В одно из таких преображений — когда он коротко обрил затылок и бороду, оставил бакенбарды и тонкие усики в стиле итальянских мафиози — Биргит вздохнула: “Хайнц, боже мой…”, — но уже через два дня она ему прохода не давала, а няне пришлось забирать дочь на прогулки еще чаще.
Через месяц Биргит была снова беременна — во второй раз — и с самым невинным видом пела в оратории “Илия” арию ангела — “Уповай на господа”. Пела она прекрасно — в лучших традициях бельканто, вроде и оперно, но вроде и ораториально, по-ангельски легко, при этом по-женскому телесно. Этот невинный вид, по мнению Хайнца, был вообще противозаконным после всего, к чему Биргит его склоняла.
Это он ей и сказал — дома, в очередной раз давая ей то, что она от него хотела...
Так она родила ему сына.

Для Биргит Хайнц записал Клару Шуман и Фанни Мендельсон — понадеявшись, что та порадуется тому, что он записывает женщин-композиторов. Еще у него был сборник детских пьес — написанных им в первые месяцы жизни дочери. Их и свои ноктюрны он тоже записал — для домашнего пользования.

В последующие годы он всеми силами избегал того, что называл “торговать лицом”... Ему хотелось, чтобы его вообще не узнавали — чтобы он выходил на сцену, и все спрашивали: “Кто этот человек?” — и, когда он начинал играть, узнавали его звук...
Он как-то снова выступал в драмтеатре — и на Театральной площади, в числе прочих афиш, можно было увидеть и его — плакат размером в человеческий рост, с его контрастной, лишенной полутонов фотографией... На этой фотографии Хайнц смеялся. По мнению самого Хайнца, художнику вообще не стоило выбирать такую фотографию, потому что у него была очень неказистая улыбка...
Биргит, оказавшись на Театральной площади, явно подумала о том же. Обернувшись к нему, вгляделась в его лицо и произнесла: “Хорошее фото, искреннее. А ведь каждая такая улыбка — это маленькая победа над смертью. Ты смейся, пожалуйста, и дальше, даже если это не всегда легко. Мне это тоже не всегда легко”.
Хотя Хайнц не маскировался специально, абсолютно никто на площади его не узнал. Он дал прохожему свой фотоаппарат, попросил заснять его с женой на фоне плаката — на память, — и его сняли, а позже сделал целую серию фотографий сам. Его просили и туристы, и местные, видя, что он готов помочь. И он фотографировал, а внутренне — смеялся.