У Шульмана случился инфаркт. Хайнц узнал об этом от Михи — взвинченного, позвонившего ему по телефону. К счастью, в новом доме у них был телефон. И они втроем поехали в Кирхенталь — пока Биргит с дочерью ждали в коридоре, Хайнц сидел в палате, положив голову Шульману на грудь...
— Слушай, мальчик, — голос Шульмана был очень тихим... — А я все же рад, что ты выиграл. Что ты сам себе доказал, кто ты есть. И смотри, что из тебя вышло. Ты выступаешь, сам себе хозяин, ты — отец. Чего еще мне желать для ученика? Ты только и дальше настоящим музыкантом оставайся.
— Шульман, пожалуйста. Не говорите так. Это звучит, как будто вы уже решили умирать. Не умирайте. Рано еще умирать. Вы должны еще со мной что-нибудь записать.
— Ха, — произнес тот. — Записать? Что же?
— Рахманинова. Или Брамса. Концерты Баха.
— Давай Баха тогда. Для этого можно еще и пожить.
Шульман оправился. Они действительно записали концерты Баха — до-минорный и до-мажорный. Первый — с оркестром Михи, второй — без.
Хайнц подарил Шульману свои пластинки с Бетховеном — а тот его долго обнимал, и вместе они послушали одну из сонат. Шульман — самое странное — его даже вслух хвалил...
Он обязательно хотел использовать имя Шульмана, но не мог себе представить, чтобы в повседневном обиходе называл сына Михаэлем. Так что он назвал его “Каи Михаэль”... Шульман-старший же совсем сдал — и Хайнцу было больно это видеть. Он старался по возможности привозить к Шульману детей — чтобы они хоть немного его запомнили, хотя бы старшая.

Если Мия внешне очень походила на Биргит — и эта была одна из неохватного множества причин, почему он так ее любил — хотя любил он ее просто потому, что она была — то Каи, по словам Биргит, пошел в него. Хотя что она там видела, на его крошечном младенческом личике, он не понимал.
Но Каи начал расти — и вымахал в два года уже так, что сходил за пятилетнего... Биргит постоянно носила Каи на руках, хотя тот уже прилично весил, ворковала и смеялась с ним — а он ее обожал, постоянно карабкался на нее, как обезьянка, прибегал к ней из своей кроватки, чтобы поспать в ее объятии, плакал, если ее долго не было рядом... В то время как Мия всегда была папиной дочкой, Каи больше стремился к матери. Биргит это беспокоило и она признавалась Хайнцу, что боится кому-то чего-то недодать. Что даже если Мия сама нежничает с братом, не ревнует и не показывает, что ей не хватает внимания, это не значит, что ей действительно его достаточно... Так что они стали меняться детьми. Хайнц брал Каи с собой на репетиции, где тот сидел под сценой, катая машинки и рисуя каракули цветными карандашами. Иногда он поднимался в полный рост, застыв так с карандашом в руке, смотрел на сцену и оркестр, как сурикат — очень крупный сурикат с комплекцией маленького силача и белой вихрастой макушкой.
Кроме того, они много гуляли, ходили в парк, катались на прогулочном пароходе, иногда оставались вдвоем дома, рисовали на оберточной бумаге, включив мультфильмы по телевизору, и даже запачкали весь ковер...
Сама Биргит ходила в это время с дочерью на пикники, читала ей сказки, собирала замки из кубиков. Даже сделала с ней поделку в подарок “дедушке Михаэлю” — и позже они вдвоем съездили к Шульману и провели у него весь день. Мие у Шульмана всегда нравилось, она рассказывала Хайнцу, что у того колени теплые и что он пахнет уютно, а еще умеет что-то там показывать пальцами — кажется, театр теней.