Анонимный автор

Рада, что смогла что-то разглядеть и разгадать правильно %)


Requiem... Kyrie eleison... Gloria in excelsis... Magnificat... Credo... Agnus Dei... Hostias et preces... Sanctrus, Sanctus, Sanctus (не уверена, что правильно расположила последние три эпизода). И все это перемежается 19 строфами из секвенции реквиема, где первая начинается с "Tuba mirum", а последняя с "Lacrimosa dies illa". Собственно, вот и все, что я знаю о структуре заупокойной мессы. Ну, и что именно "Lacrimosa dies illa" по отдельности исполняют чаще всего, особенно когда речь идет об инструментальном исполнении.


А вот Ференца как рассказчика, кроме непосредственно посвященной ему части, не уловила совсем. В последней же части Ференц, как мне показалось, отходит не просто на второй план, а почти за кулисы. Собственно, с его непосредственным участием я могу насчитать только три эпизода: где Ференц и Клара навещают Хайнца и Биргит и активно нянчатся с маленькой Мией; где Хайнц своеобразно подбадривает Ференца перед венчанием; где спустя годы Ференц даже не лично, а письмом (потому что постоянно на гастролях) сообщает Хайнцу о рождении их с Кларой ребенка.


До этого я еще догадался сама, а вот дальше...


Вот даже не ассоциировала взгорья и виноградники, где семья Хайнца вместе с Шульманом были на отдыхе, с Кирхенталем, хотя, прочитав ваш ответ, вспомнила, что слышала когда-то давно о винах Франкфурта. Это получается, какой-то предальпийский регион?


В средневековье города в значительной степени именно вокруг церквей и выстраивали. Но у меня почему-то с названием Кирхенталь возникла ассоциация, что если исходить из названия, то это должен быть что-то вроде "города 40 церквей" из романа Маркеса "100 лет одиночества", откуда была родом жена предпредпоследнего представителя семьи Буэндиа.
Хотя, если подумать, то название Кирхенталь (как "Долина церквей") подошло бы больше не к маленькому городку, а целому региону - такой вот горной долине, в которой много монастырей и церквей.


"Старые" Хайнц и Биргит, понятно, для своих детей-подростков (даже условно еще лет 7-10 назад 30-летние казались 16-летним стариками). По описанию фона в целом - упоминанию того же канцлера Коля, музыкальных групп "Modern Talking" и "Kiss" я предположила, что между второй и третьей главой "Postcommunio" проходит примерно 8-10 лет, т.е. уже примерно 1986-1988 гг., и Мие примерно 14-16 лет, а Каю - 10-12 лет. И та пресловутая политика, о которой так не хотел думать Хайнц... напряжение в отношениях между востоком и западом... читала, впрочем, об этом исключительно в недописанных книгах с Литмаркета, где в одной герой - агент Штази Матиас, а в другой - пловец из ГДР, олимпийский чемпион Маркус.
Т.е. Хайнц и Биргит примерно 40-42 года. По нынешним меркам - расцвет зрелости, когда накоплен уже немалый жизненный опыт, человек многого достиг (если достиг), но при этом здоровье еще позволяет вести активный образ жизни, строить карьеру, стать родителями и т.п. Хотя в СССР в то же время отношение к возрасту было совсем иным: 25 лет - "прощай, молодость! здравствуй, ужасная завивка и шапка из песца!", в 24 года - "старородящая", в 30 лет - уже почти старость и "куда вам рожать?!" Насчет Европы не знаю, но, возможно, тут следует учитывать, что, несмотря на бедное детство, Хайнц и Биргит росли все-таки в лучших условиях по сравнению с тем же Теодором, мать которого уже после 30 могла чувствовать себя старой развалиной.


Согласна. На меня в свое время большое впечатление произвел рассказ одной сотрудницы кафедры, ныне, к сожалению, покойной. Она была студенткой в 1980х - начале 1990х, по году рождения, наверное, чуть старше Мии. Так вот, из ее рассказа следовало, что хотя в 20 лет, в студенческие годы, рожали первенцев очень многие - просто потому, что так получалось и так было принято - но по факту семейные ценности и что-то вроде осознанного родительства были сформированы лишь у немногих. Подавляющему же большинству хотелось танцевать, гулять и веселиться, а вовсе не с ребенком сидеть. В лучшем случае могли попросить соседей по тому же семейному общежитию присмотреть, а так запросто могли вообще оставить маленьких детей одних на всю ночь. Ну, и то, что малышей оставляли в колясках на улице перед магазином - причем не только студентки.


Могу ошибаться, но в случае Биргит, особенно во время ее юности, разве профессиональная реализация, общественная жизни и феминистические воззрения не были взаимосвязаны? И то, что Биргит уже самореализовалась как оперная певица - разве не дает ей это спокойствие и уверенность, что теперь она гораздо больше времени сможет посвятить новому ребенку?