Выбор

Ночь навалилась на плоскую крышу двадцатиэтажки тяжёлым, звенящим куполом. Звёзды висели низко, будто их можно было зацепить пальцами — и от этого становилось только холоднее. Ветер шёл вдоль бетонных плит, шуршал у парапета и гнал по крыше редкие крупинки инея.
Слева Гарри — двадцать пять, но сейчас он будто в чужой коже: в образе Антона Городецкого. Зимняя куртка скрипит на плечах, когда он подаётся вперёд, всем телом в сторону правой части крыши, в сторону тьмы. Его дыхание рвётся изо рта белыми клочьями.
Гермиона — двадцать шесть, с непокорной прядью, выбившейся из-под капюшона — стоит прямо за ним и обнимает так крепко, будто удерживает не человека, а последнюю разумную границу между ними и бездной. Её ладони у него на груди и на предплечьях; пальцы белые от напряжения.
— Гарри… не делай глупостей, — шепчет она, но в этом шёпоте сталь. — Подумай. Дыши. Я с тобой.
Он не отводит взгляда.
— Я вижу их, Гермиона. Вижу, как они… — голос срывается, и он проглатывает слова, словно стекло. — Я не отдам мальчика.
Справа — тёмное пятно, из которого проступают клыки и когти. Вампирша держит ребёнка, прижимая к себе так, будто это трофей и щит одновременно. Её ногти цепляют ткань пижамы, появляются тонкие надрывы. Мальчику одиннадцать. Он дрожит, губы посинели, колени подогнуты, но он пытается не плакать — слишком страшно даже для слёз.
— Н-не надо… — выдавливает он, и голос тонет в ветре. — Пожалуйста…
Вампирша чуть склоняет голову, как хищник, который слушает, когда жертва перестаёт сопротивляться.
— Тише, малыш, — мурлычет она. — Слышишь? Ночь добрая. Ночь всё спрячет.
Её взгляд скользит к Гарри, и на мгновение кажется, что воздух на крыше становится густым, вязким.
— Подойди ближе, — говорит она громче. — Ты ведь герой. Любишь спасать. Давай… обменяемся.
Гарри дёргается, и Гермиона сильнее перехватывает его, прижимаясь лбом к его спине.
— Это ловушка, — быстро, почти зло. — Слышишь? Она ждёт твоего шага.
— Я знаю, — сухо отвечает он. — Но он замерзает.
И тогда воздух м