Сейчас буду говорить про традиционные ценности. Прочел на днях Бальзака, "Лилию долины", на французском. Женщина замужем за психически нестабильным мужчиной, который страдает ипохондрией, придирчив, агрессивен и брюзглив. У женщины двое детей. Вся ее жизнь - невидимые окружающим и бесконечные страдания. Ее девиз - "счастье других - единственное счастье для того, кто не может быть счастлив сам". Заботится о своих вечно болеющих детях, болеющем муже и делах в поместье. Заменяет разом гувернантку, медсестру, сиделку и приказчика. Находится в подавленной депрессии и знает, что ее жизнь всегда будет абсолютно беспросветной, потому что никакого выхода для нее нет.

Развестись с мужем невозможно - это значит, бросить собственных детей, которые со злым, больным и просто сумасшедшим отцом долго не протянут. А если даже каким-то чудом выживут, то будут непоправимо опозорены поступком своей матери. Поскольку женщина, решившаяся на развод - даже с больным мужчиной - это против всех традиционных ценностей. Муж вроде Рочестера может просто запереть сумасшедшую жену на чердаке, но женщина должна терпеть все издевательства мужчины, даже если его место - в сумасшедшем доме. Жизнь этой несчастной женщины - тихий домашний ад. Без утешения, поддержки и надежды.

Если бы такой роман в то же самое время написала женщина, ее бы неизбежно обвинили в том, что она написала совершенно возмутительную книгу, очернила святость брака и сгустила краски для того, чтобы представить отношения полов в карикатурном виде. Почти со стопроцентной вероятностью ни одна женщина, писавшая во времена Бальзака, никогда бы не добилась публикации такого текста. Ее бы ославили бездарной истеричкой, а ее произведение назвали бы вульгарным, неправдоподобным и лишенным хоть какой-нибудь литературной ценности.
Но эту книгу написал мужчина, и поэтому ее сочли талантливой и убедительной. А описанную в ней историю - печальным частным случаем и доказательством того, как хорошо мужчины понимают и описывают женщин. И, разумеется, важны акценты - все передаётся через взгляд мужчины, восхищающегося христианской добродетелью и непоколебимой верностью матери и супруги, приносящей себя в жертву. Даже когда умирающая женщина отталкивает от себя своих детей и говорит - "вы слишком дорого мне обошлись!..", когда она в отчаянии кричит - "все в моей жизни было ложью!", то, конечно, это только помрачение рассудка, за которым обязательно наступит просветление и торжество жертвенной добродетели. Несчастная даже простится с мужем, высосавшим из нее все силы и всю кровь, и в трогательной сцене примирения по-христиански попросит у него прощения, чтобы облегчить свою душу. Тут читатель может испытать катарсис и, читая про погребение несчастной, успокоиться и облегчённо выдохнуть. Несчастная жертва отмучилась, и теперь, наконец, получит высшую награду за свою самоотверженность и кротость. Что такое по сравнению с райским блаженством тридцать пять коротких лет мучений (да, эта несчастная дольше не протянула)? Все кончилось хорошо, можно вздохнуть и успокоиться - чтобы уже на следующий день без всякой задней мысли восхищаться женской добродетелью, святостью брака и, конечно, счастьем материнства.

Традиционные ценности любой эпохи - это красивые драпировки на смирительной рубашке, на цепях, которые терзают чье-нибудь живое тело и живую душу и дают поэтам и писателям возможность описывать бесконечные трагедии, которые, хотя и порождаются этой системой, при этом парадоксальным образом должны ее оправдывать и укреплять. Как зрители Еврипида, посочувствовав троянским женщинам на сцене и испытав катарсис от этого сочувствия и сладких слез, потом спокойно обращали в рабство собственных соседей - так и читатели любой вообще классической литературы неизменно обращали свое сочувствие книжным жертвам в свою пользу, усиленно притворяясь, что те люди, которые мучаются в двух шагах от них - это совсем не то же самое, что персонажи на страницах книг. И что эти страдания, которым так приятно и так упоительно бывает сопереживать, не требуют от сопереживающих ни неприятных выводов, ни неудобной им критической ревизии действительности. И именно поэтому общество так терпимо относилось к ситуациям, когда такие тексты создавал мужчина, и так бурно возмущались, когда что-нибудь подобное писала женщина. Написанная женщиной, подобная история воспринималась бы, как обобщение и политический призыв, попытка подвести апроши под незыблемость "традиционных ценностей". Право рассказывать о чувствах и страданиях угнетенных должно принадлежать угнетателям - только с их стороны такое описание выглядит безопасным и нейтральным, и только благополучный угнетатель в состоянии покрыть невыносимую действительность парчой и розовыми лепестками - к общему довольству и успокоению.