#claude #вкалывают_роботы #нейронки

АВАДАКЕ Д'АВРА, ИЛИ НОМИНАТИВНЫЙ ДЕТЕРМИНИЗМ

ГЕНИАЛЬНАЯ МЫСЛЬ

Семейство д'Авра принадлежало к числу тех французских волшебных родов, которые ведут свою родословную от «времён, когда ещё не было ни Министерства, ни приличий». Их особняк под Лионом имел четырнадцать башен, из них одиннадцать действующих. Герб изображал сову, держащую в когтях другую сову, а девиз гласил: «Мы всегда правы, даже когда нас нет».
Патриарх рода, Гийом-Орельен-Максимильен д'Авра, к шестидесяти семи годам не ошибался ни разу. Это не было его заслугой. Просто за все годы никто в семье не посмел сказать ему, что он ошибся. Когда он в тридцать лет объявил, что крем бри следует хранить в башне с драконами, и сыр потом три месяца оттирали от потолка, Гийом заметил, что «это был сознательный эксперимент по определению пределов бри». Домашние эльфы благоговейно закивали и ушли вешаться, а потом передумали, потому что вешаться на глазах у хозяина было невежливо.
Двенадцатого марта у его невестки Селест родилась девочка. Роды прошли хорошо. Гийом явился в спальню, посмотрел на розовый свёрток, помолчал так значительно, что акушерка-ведьма уронила палочку, и произнёс:
— Её зовут Авадаке.
В комнате стало тихо.
— Папа, — осторожно сказал отец ребёнка, Люсьен. — Но это же... «Авада Кедавра». Почти.
— Именно, — ответил Гийом, сияя. — Фамилия д'Авра. Имя: Авадаке. Вместе звучит: «Авадаке д'Авра». Ты слышишь, сын мой? Это же гениально. Это же рифма с собственным смыслом!
— Но это... Непростительное заклинание. Убивающее.
— Вот! — Гийом воздел палец. — Девочка будет внушать уважение. Врагов не придётся убивать, они сами разбегутся от одного имени. Экономия на заклинаниях! Какое там «Люмос», какое «Протего»! Мой гений предвидит всё!
Селест хотела что-то возразить, но по опыту знала: возражение лишь укрепляло его убеждённость, как дрожжи укрепляют тесто. Девочку записали в книгу рождений Министерства магии Франции. Чиновник посмотрел на имя, перечитал, перекрестился левой рукой (для волшебников это считалось особо серьёзным жестом) и поставил печать. Спорить с д'Авра было дороже, чем с судьбой.

ДЕТСТВО ПОД ВОСКЛИЦАТЕЛЬНЫМ ЗНАКОМ

Авадаке росла девочкой с характером, и характер у неё был такой, какой вырабатывается у человека, чьё имя содержит смертельное заклятие.
В три года она уже знала, что на неё все оглядываются. В пять познакомилась с первым ритуалом: когда незнакомые взрослые слышали её имя, они вздрагивали, бледнели и неловко пытались выдавить улыбку. В семь она научилась использовать это в интересах дела. На игровой площадке она представлялась так:
— Меня зовут Авадаке.
Другие дети вежливо ждали продолжения. Она выдерживала паузу и добавляла:
— Д'Авра.
После этого она играла любой лопаткой в песочнице сколько хотела.
Дома Гийом называл её «моя маленькая угроза» и считал это комплиментом. Он учил внучку фехтованию словами: «Запомни, дитя, любая фраза, произнесённая с достаточной уверенностью, становится истиной. Вот, например, я сейчас скажу, что небо зелёное, и ты увидишь...» Он смотрел в окно. Небо было ровного серого цвета. «...ты увидишь, что оно зелёное по краям!» Эльфы подтвердили. Авадаке усвоила урок, но в отличие от деда, научилась отличать цвет неба от цвета слов.

БОБАТОН: ПЕРВЫЕ ЖЕРТВЫ ПЕРЕКЛИЧКИ

В одиннадцать лет Авадаке отправилась в Шармбатон (то есть в Бобатон, как говорили французы, считавшие, что английское название только портит впечатление). На церемонии распределения по факультетам, которой в Бобатоне заведовала немолодая профессор Шамфор, возникла заминка.
— Ваше имя? — спросила Шамфор, сверяясь со списком.
— Авадаке д'Авра.
Шамфор подняла голову, моргнула, поправила очки и медленно отложила перо.
— Мадемуазель, — сказала она, — вы знаете, что вашему деду было бы намного проще, если бы он назвал вас «Круцио»?
— Он считает, что «Круцио» слишком агрессивно, — невозмутимо ответила Авадаке.
На перекличках начались проблемы. Профессор по Защите от Тёмных Искусств всякий раз запинался, дойдя до её фамилии. Однажды, в первую неделю, он произнёс «Авадаке!» слишком громко, и у трёх первокурсников от неожиданности случилась магия: у одного выросли уши, у другой начали светиться пальцы, у третьего из карманов посыпались лягушки. Потом профессор взял за правило вызывать её последней и шёпотом.
Одноклассники прозвали её «Мадемуазель Смерть» и долго боялись. Потом заметили, что она добрая, любит печенье и ужасно робеет перед чужими котами, и страх превратился в особый вид нежности. Теперь они называли её «Авочка» и просили о услугах: «Авочка, скажи Дюбуа, что у тебя есть для него сюрприз». Дюбуа, главный задира курса, бледнел и платил долги.

ИНОСТРАННЫЕ ГАСТРОЛИ

В четырнадцать лет её отправили в Хогвартс по обмену между школами. Британская сторона предупредили заранее, но не о том. Директору сообщили: «К вам едет юная ведьма из знатного рода». Об имени умолчали, надеясь, что на месте как-нибудь пройдёт.
Не прошло.
На торжественном ужине в Большом зале профессор МакГонагалл, выступавшая с приветствием, развернула список и прочитала по буквам:
— От Бобатона... мисс... А-ва-да...
Она остановилась. По залу прошёл холодок. Профессор Снегг (в этой версии мира живой, потому что автору так захотелось) уронил кубок. Профессор Флитвик нырнул под стол, хотя при его росте это был скорее жест, чем действие. Гермиона Грейнджер вскочила и закричала что-то о «недопустимой провокации» и «нарушении международного кодекса». Рон Уизли сказал: «Это розыгрыш». Невилл Лонгботтом тихо заплакал.
— Прошу прощения, — раздался звонкий голос из зала. — Это моё имя.
Все повернулись. Небольшая русоволосая девочка в синей мантии стояла и смущённо теребила рукав.
— Дедушка считает, что оно гениальное, — добавила она. — Я, если честно, тоже уже привыкла.
Наступило долгое молчание. Потом Дамблдор (тоже, на радость автору, живой) встал, улыбнулся и произнёс:
— Мисс д'Авра, мы счастливы видеть вас в Хогвартсе. Позвольте заметить, что я в молодости знал человека по имени Геллерт, и мне это тоже казалось зловещим. А потом я понял, что имя ничего не решает.
— Спасибо, профессор. Но у меня к вам один вопрос: можно ли меня хотя бы на время пребывания не вызывать на уроках Защиты?
— Но почему?
— Потому что когда меня вызывают, класс разбегается.

ЭПИДЕМИЯ РАЗБЕГАНИЯ

Это была не шутка. В первую же неделю в Хогвартсе зафиксировали шесть обмороков, девять случаев внезапной икоты и один нервный срыв у привидения Плакси Миртл (которое прежде считалось неспособным удивляться). Школьный совет собрался на экстренное заседание. Предложения звучали разные: сократить имя до «А.», называть её «мадемуазель» или просто «эй, вы». Авадаке отвергла все.
— Я не собираюсь менять имя из-за вашей нервозности, — заявила она с достоинством, которого хватило бы на две королевские семьи. — Это моё имя, и оно мне дорого. Привыкайте.
Привыкли. Через месяц студенты уже шутили над собой. Гриффиндорцы придумали игру «Выживи на переклички»: кто дольше всех не вздрогнет, когда профессор громко назовёт имя. Слизеринцы завели тотализатор. Хаффлпаффцы пекли ей печенье, чтобы «подсластить судьбу». Когтевранцы написали три статьи о лингвистическом феномене, из которых одна («Номинативный детерминизм и теория прямого действия фонемы "кедавра"») получила премию.
Единственным, кто остался равнодушным, был кот профессора Филча, миссис Норрис. Она наблюдала за девочкой с видом существа, которое видело на своём веку и не такое.

ПОСЛЕДСТВИЯ ГЕНИАЛЬНОЙ МЫСЛИ

Прошли годы. Авадаке д'Авра окончила школу с отличием, поступила в Министерство магии Франции и сделала поразительную карьеру. Её имя действовало как универсальный ключ. На переговорах оппоненты сговорчиво шли на уступки, сами не понимая отчего. Подозреваемые на допросах сознавались ещё до начала вопросов. Бюрократы подписывали документы в рекордные сроки, лишь бы дама с таким именем побыстрее покинула кабинет.
Она стала главой Департамента международного сотрудничества и сумела подписать за три года больше договоров, чем её предшественники за тридцать. Журналисты называли её «Железной Авой» и считали жёсткой, бескомпромиссной. Подчинённые знали правду: она плакала на фильмах про собак и каждое утро кормила голубей на подоконнике.
Дед Гийом дожил до ста одиннадцати лет и всю жизнь утверждал, что назвал внучку так намеренно, ради стратегического эффекта, и что именно его гений обеспечил ей карьеру. Никто не возражал. Возражать было слишком хлопотно, да и отчасти он был прав. Пусть и по совершенно случайным причинам.
На его похоронах Авадаке произнесла речь. Она сказала:
— Дедушка был человеком, который любую свою ошибку мог превратить в достоинство, просто объявив её намеренной. Я не знаю, гений ли он. Но я знаю, что благодаря его «гениальной мысли» мне пришлось научиться двум вещам: не бояться чужих страхов и не путать имя с судьбой. И то, и другое очень пригодилось. Спасибо, дедушка.
Тут из толпы послышался шёпот одной старой родственницы: «Я же говорила, что надо было назвать её Клотильдой».
Авадаке улыбнулась. Потом, не удержавшись, добавила:
— Но тогда это была бы совсем другая история.
И где-то в вечности, в той самой башне, где хранятся все гениальные мысли рода д'Авра, довольный Гийом поправил мантию и сказал сам себе: «Разумеется. Я всегда это знал».

ЭПИЛОГ: ПРИЗРАЧНЫЙ КОММЕНТАРИЙ

Через три года у Авадаке родился сын. Она долго думала, как его назвать. Свекровь предлагала «Леопольд», свёкор настаивал на «Пьере». Авадаке выслушала всех, кивнула и объявила:
— Его будут звать Жан.
— Просто Жан? — удивился муж.
— Просто Жан, — подтвердила она. — Я всю жизнь расхлёбывала гениальные мысли. Пусть хоть у него будет нормальное имя.
Сын вырос обычным ребёнком, любил футбол и мороженое. Он до двадцати лет не знал, что его мать когда-то заставляла министров дрожать одним представлением.
Зато однажды, разбирая старые бумаги, он нашёл дедушкину надпись на обороте семейного портрета: «Лучшая идея в моей жизни: имя Авадаке. Вторая лучшая: сыр бри в башне с драконами. Третья: ещё не придумана, но будет гениальна».
Жан пожал плечами, положил портрет на место и пошёл смотреть футбол.
Некоторые гении в семьях рождаются, чтобы остальные члены могли расти нормальными людьми.