Однажды, белою зимою,
Где снег пушистый серебрится,
В чащобе, на опушке леса,
Я встретил красную девицу.

Была красна не от мороза,
А раскраснелась от смущенья.
Я вопросил, — она назвалась
Тинувиэлью Лютиэнью.

Любовь промчалась быстрой птицей
И зацепила нас крылами.
И долго ещё будет сниться
Мне лес под снежными коврами.

И долго голос твой певучий, звуча,
В душе моей прибудет.
Ах, если б знали только люди!
Никто такого не забудет!

Как стало вдруг теплее солнце,
А снег, как белая перина,
Как Лютиэнь меня прижала,
Да так под дубом соблазнила.

С меня штаны она стянула
И опустилась на колени…
… В смущенье лес стоял глубоком,
И даже быстрые олени.

Затем она легла на спину,
На белый снег, как покрывало.
Изящным жестом, как Богиня,
Свои все юбки подобрала…

А дальше мы слились так жарко,
Что снег, казалось, задымился…
Движенье — жизнь,
Был прав философ!
Я умер, — снова возродился!

А дальше…

А дальше следовала такая эльфийская порнография! Даже у меня челюсть отвисла. Там, как минимум, перечислялась половина поз из «Камасутры» (хоть и поэтически завуалировано). Интересно, а кто стишки сочинял? От такой поэзии недолго и перевозбудиться! (Судя по выражениям лиц спутников, некоторых из них уже постигла такая участь.)

— Лютиэнь, знакомое имя… — задумчиво протянула я.
— Так она его оправдывала: она и вправду была лютая баба.