Учитель Дун Сюань сказал: Приступая к совокуплению, мужчина и женщина должны вначале сесть рядом, а потом опуститься на ложе: женщина слева, а мужчина справа. Женщина ложится на спину, вытягивает ноги и раскидывает руки. Мужчина опускается на нее сверху и становится на колени у нее между бедер и направляет свой возбужденный «нефритовый стебель» к отверстию ее «яшмовых ворот», нависающих, как густая крона сосны у входа в пещеру в глубокой лощине.
Потом они крепко обнимаются, стонут и всасывают языки друг друга. Он поднимает взор на ее яшмовый облик или опускает его к «золотой канавке», похлопывает ее между грудью и животом, щекочет сбоку ее «яшмовую террасу». Когда мысли мужчины путаются, а женщина томно млеет, он наносит удары своим «янским острием» со всех сторон. Он может ударять либо вниз по ее «яшмовым связкам», либо вторгаться сверху в «золотую канавку», либо вонзаться сбоку в «зал для экзаменов» и наконец замирать справа от «яшмовой террасы». Все это лишь прелюдия перед непосредственным проникновением в вагину.

Когда «киноварное отверстие» наполняется женской любовной влагой, мужчина направляет свое «янское острие» в вагину, отчего у нее начинает обильно выделяться сок-цзин, орошая сверху ее «священные поля», а снизу затопляя ее «потаенную ложбину». Он движется вперед-назад, яростно атакуя, наступая и отступая, поглаживая и растирая, так что женщина молит о смерти, просит оставить ее в живых, взывает о пощаде. Вытершись шелковой тряпочкой, мужчина глубоко вонзает «нефритовый стебель» в «киноварное отверстие», устремляясь к «янской террасе», возвышаясь подобно скале, запрудившей глубокий горный поток. Потом он прибегает к методу «девяти поверхностных и одного глубокого» ударов, то вонзая свой жезл, то блуждая им по сторонам, то внезапно замедляя ритм, то ускоряя, погружаясь то слабо, то глубоко. Отсчитывая двадцать одно дыхание, он следит, как в него входит и выходит энергия ци.

Амфитрион резко выдохнул воздух, ставший вдруг болезненно-жгучим, и упал на колени подле ложа, срывая и отшвыривая в сторону льняной хитон, ткнувшись лицом в жаркую вседозволенность и не успев удивиться тому, что постель оказалась смятой и разбросанной, как если бы в ней приносились обильные жертвы Киприде Черной, владычице плотских утех, или если бы Алкмену всю ночь мучили кошмары. Он не думал и не удивлялся. Он был неловок, и жаден, и непривычно тороплив. Он -- был.