Девять жизней Антонина Долохова (джен)

Первая жизнь Антонина Долохова — счастливая и безмятежная — закончилась в семь лет. Тогда умерла мама, и маленький Антоша впервые понял, что такое «рухнувший мир». Мама — невысокая, улыбчивая, с мягким голосом, — как выяснилось, была центром их маленькой семьи, и теперь, после её смерти, остальные словно потеряли смысл жизни. Старенькая нянька, вырастившая не только маму, но и бабушку, после смерти своей питомицы постоянно плакала и спрашивала, почему же Бог не прибрал её, старую, вместо её звёздоньки, отец замкнулся в своём горе, и Антоша чувствовал себя лишним.

Никому не нужным.

Никому не интересным.

Братьев и сестёр у него не было, и он теперь часами оставался один — хотя нянька и пыталась никуда его от себя не отпускать, но в этом не было, как ему казалось, ни капли интереса. Только страх, что с ним что-нибудь произойдёт — и его просто закрывали дома. А уж что он делает... Ну что может случиться дома?

Если бы ещё это был родной дом — о котором, утирая слезы, всё твердила старая нянька — но это было чужое жильё. Съёмное. Раньше он вообще не задумывался о таких вещах — ведь всё и так было хорошо! — но теперь...

Чужие стены давили на его, чужая мебель норовила больно ударить, выворачиваясь в потёмках из-за угла, а чужие лица на колдографиях, брошенных кое-где на чердаке или в кладовке, издевательски кривились при виде неприкаянно бродившего по дому мальчишки.

— Займись делом! — недовольно говорил отец, если натыкался на него случайно в коридоре. — Тебе восьмой год — давно пора учиться!

И его слова недолго оставались просто недовольными словами: когда наступила осень, отец отвёл его в маггловскую школу.

Подрался в маггловской школе он в первый же день: дети чувствуют непохожих на них лучше любого заклинания — и «не такой» мальчишка с «не таким именем» и «не таким видом» быстро заимел кучу недоброжелателей. Это его даже обрадовало: теперь можно было сорвать зло на предавший его мир и на тех, кто оказался рядом. Антоша сначала не умел драться по-маггловски — но выучился быстро. Он был зол, изобретателен на пакости, вынослив, не боялся боли и никогда не отступал — чем быстро вызвал к себе подобие опасливого уважения. «Ненормального русского» больше никто не решался трогать.

Учителя, впрочем, его тоже недолюбливали и оценки часто занижали. А отец сердился и наказывал его — не страшно, но обидно. А объяснений слушать не желал.

— Не позорься! — говорил он раздражённо. — Ты, волшебник, и не можешь справиться с какими-то магглами?

И гнал за уроки.

Вот так Антонин — детское имя Антоша ушло после нянькиной смерти в начале его первого класса в школе и никогда больше не упоминалось — стал лучшим учеником в классе. Он научился виртуозно угадывать, когда его спросят — и отвечал блестяще, он научился быстро просчитывать любые ситуации и быть готовым к любой пакости (и неизменно платить той же монетой тем, кто ему эту пакость устроил), он натренировал и без того неплохие память и наблюдательность...

В общем, он рос волчонком на псарне.

Любви и популярности ему эти успехи не принесли, но он и не искал их. Зато его боялись — дети вполне откровенно, учителя же тщательно скрывали это. Но он чувствовал, ощущал что-то вроде мрачного удовлетворения — и ждал. Ждал, когда закончится эта дурацкая и никому не интересная учёба у магглов, и он поедет в настоящую, волшебную школу.

К таким же, как и он, волшебникам.

* * *

Отец отправил его в Дурмштранг. Колдовстворец и Китежград отпадали сразу — с фамилией «Долохов» безболезненнее было сразу заавадиться, чем объявляться в школах победившего грязнокровного быдла. Хогвартс отец забраковал — на острове не жаловали сторонников Гриндевальда, которому он стал служить, а Шармбатон... ну, если у вас есть запасной ребёнок, то можете отправить его в эту пародию на волшебную школу. Так что только суровый Дурмштранг, где растят настоящих мужчин — и никаких споров!

Он и не спорил.

Дурмштранг и вправду оказался суров, но Антонину это даже нравилось. Там не лезли в душу и не прощали слабости — а вот силу уважали. Таких, сильных, было много — и Антонин пришёлся, что называется, ко двору и довольно быстро стал своим. И всё же было что-то, что стояло между ним и остальными, какая-то незримая, неощутимая преграда, не дающая ему почувствовать себя действительно равным.

Единственным, с кем он более-менее близко сошёлся, стал Игорь Каркаров. Двое русских на всём первом курсе — их поневоле притянуло друг к другу, как притягивались в маггловской школе два магнита. Они были очень разными: балованный домашний мальчик Игорь, весёлый и жизнерадостный, и всегда насторожённый, как дикий зверёныш, полу-сирота Долохов, злой и скорый на расправу — но общаться им это не мешало.

Игорь с радостью звал Антонина к себе на каникулы — и, хотя тот не сомневался, что отец его не отпустит ни за что, тот внезапно согласился. И тогда сам Антонин растерялся: он совсем не был уверен, что хочет ехать. Но отказываться было поздно: отец сам написал родителям Каркарова, так что обмануть бы Игоря не получилось. Да и что бы Антонин сказал отцу? Пришлось ехать...

Его встретили вполне радушно — мама Игоря была русской, отец — болгарином, ужасы русской революции, переломавшие судьбу старших Долоховых, их не коснулись, но в этом хлебосольном и богатом доме Антонин чувствовал себя ещё более чужим, чем в магическом квартале Дрездена, где снимал жильё его отец.

Больше он к Каркаровым не ездил — отговариваясь самыми разными предлогами. Так продолжалось до его пятого курса — он учился, особо налегая на Тёмные искусства и боевую магию, на каникулах приезжал к отцу, которого почти никогда не было дома — но к одиночеству Антонин привык быстро. Он вообще был волком-одиночкой, как персонаж из детской сказки про Индию, прочитанной ещё в маггловской школе.

А утром четырнадцатого февраля 1945 года камень в фамильном перстне, отданном ему отцом, почернел и раскрошился, как ржаной сухарь. Маггловские бомбы оказались сильнее всех магических барьеров.

Откуда об этом узнали Каркаровы, Долохов понятия не имел — видимо, от Игоря, который, вероятно, догадался, что означают изменения в фамильном перстне. Они написали ему тёплое сочувственное письмо, предложили обращаться к ним в случае необходимости и позвали провести у них каникулы. Эта искренняя, вроде бы, забота Долохова почему-то разозлила — и досталось, разумеется, не им, а Игорю, с которым Антонин рассорился, что называется, в пух и прах через неделю после получения письма.

Он никому не стал говорить о смерти отца и о том, что возвращаться ему больше некуда — не на развалины же Дрездена? Зачем? Кому какое дело до чужих бед? Экзамены он сдал, почти все на «Превосходно», за исключением, смешно сказать, Маггловедения. И, получив свои двенадцать СОВ и сойдя на берег с корабля, Антонин первым делом пошёл в магический квартал, искать Гильдию наёмников. Жить было на что-то нужно.

Как ни странно, и Каркаровы, и Игорь ему писали — спрашивали, почему он бросил школу, говорили, что если дело в деньгах, то ему не стоит об этом думать, и они будут рады ему помочь — но он не отвечал, и вскоре письма прекратились.

В Гильдии его встретили без особой радости, но на стажировку всё же приняли.

— Домой иди, сопляк, — посоветовал ему жилистый тип в Гильдии, — к мамке с папкой.

— У меня ещё тут дела остались, — ощерился он, — так что я пока не тороплюсь.

Тип пристально взглянул на него — и Антонин грохнул навстречу мысленный блок. Любителей шарить по чужим мозгам он терпеть не мог.

— Ну-ну, — хмыкнул тип. — Приходи через час — тебя разве что Трепач возьмет, у него очередного стажёра пришибли.

Трепач — на диво неразговорчивый дядька средних лет — его взял. Так началась его четвёртая жизнь — где не было Антонина Долохова, а был наёмник с издевательской кличкой Знаток.

— Ты ж у нас учёный, — чуть что, говорили Долохову. — Вот и думай.

Он и думал — и получал за это лишь насмешки и тычки. Так, по крайне мере, ему казалось поначалу — до тех пор, покуда ему вдруг не выдали самостоятельный заказ.

— Ты ж у нас учёный, — с доставшей Долохова до печёнок ухмылкой сказал Трепач. — Вот тебе с собратом и работать. Где там у него чего — найдёшь. И смотри, его не трогай — клиент особо подчеркнул, чтоб учёного ни-ни.

Он и разобрался — как сумел. Заказ — несколько редких книг и артефактов — был определён в выданный тем же клиентом мешок с кучей всяких хитрых чар, а «собрат» обездвижен и напоен зельем, стирающим из памяти последние пару часов так, что ни один гребаный мозголом их не вытащит. Нет, Антонин мог обойтись и Обливиэйтом, — но его мастерство в этом заклинании оставляло желать лучшего, и «собрат» мог забыть и собственное имя. А Долохову такого не заказывали. Он вообще старался не выходить за рамки заказа и убивал только тогда, когда иначе никак не получалось. Зато и делал это абсолютно равнодушно. Что человека убить, что муху прихлопнуть — ему было всё равно.

С этого момента его положение в Гильдии изменилось: он начал получать заказы сам, минуя Трепача, который, кажется, этого даже не заметил — в стажёрах недостатка у него никогда не было. Почему-то Долохову, хотя он никогда не чурался никакой грязной работы, чаще всего перепадали какие-нибудь замысловатые кражи — а ещё он как-то незаметно для себя сделался специалистом по похищениям. Что людей, что тварей. Отношения с последними у него складывались неожиданно легко: животные Долохова не боялись и обычно слушались. Хотя и исключения бывали: как-то книззл расцарапал его так, что шрамы вывести не удалось, и каждое утро, бреясь перед зеркалом, Антонин видел на своей щеке несколько длинных тонких напоминаний о том, что неприятность может тебя подстеречь в любой момент.

Так продолжалось несколько лет — он мотался по всему миру, нигде не задерживаясь, ни с кем не завязывая отношений, ни к кому не привязываясь — пока однажды в Норвегии судьба не столкнула его с Игорем Каркаровым. К счастью для обоих, не в качестве клиента. Игорь обрадовался ему, как родному, — и тотчас потащил к себе.

От него-то Антонин впервые и услышал это имя — Лорд Волдеморт.

* * *

— Он себя называет потомком самого Салазара Слизерина и защитником истинных волшебников, — рассказывал взахлёб Игорь, — но всё это ерунда. На самом деле он просто...

Говорил он долго, много и восторженно — словно был влюблён, как подумал Антонин язвительно.

— Еще один последователь Гриндевальда, — хмыкнул Антонин, — ну-ну.

Гриндевальд с его идеями был ему безразличен — так же, как и его противники. Вот магглов и грязнокровок он не терпел, особенно, если те вставали на его пути. А так — пусть живут. Тараканы вон куда гаже.

— Он бы рассердился, если бы тебя услышал, — возразил Каркаров. — Нет — он говорит, что как раз всеобщее благо его не интересует, и что это скверная идея — маггловская. Вон в России попытались это самое всеобщее благо построить — и что вышло? Он же думает, прежде всего, о волшебниках — настоящих, чистокровных. И ему не нравится, что магглорождённые пытаются влиять на нашу жизнь всё больше.

— Вот как? — слегка заинтересовался Долохов, — любителей всеобщего блага я бы сам прибил. Превентивно. Эту заразу выжигать надо, как магглы в старину жгли зачумленных.

— Ну, так он об этом же и говорит! — воскликнул Каркаров. — Что нельзя равнять волшебников и магглорождённых — и уж, тем более, говорить о каких-то там маггловских правах. Эти магглолюбцы совсем забыли, кто они такие! — добавил он сердито.

— Забыли — так надо напомнить, — криво ухмыльнулся Долохов.

— Ну, вот этим он и собирается заняться, когда соберёт достаточно последователей. Хочешь, я тебя ему представлю? — с энтузиазмом предложил Игорь.

— Давай, — пожал плечами Антонин. Заказов у него пока не было, деньги водились, в ближайшее время можно было отдохнуть — так почему бы и не соединить приятное с полезным? Глядишь, и его богатый наёмничий опыт сгодится.

Опыт и сгодился — да ещё как!

Волдеморт принял его очень ласково — выслушал сочувственно и понимающе и предложил задержаться в Англии, обещая, при необходимости, подкинуть заказ-другой.

И он остался...

Дольше, чем планировал.

* * *

Он стал делать то, что умел лучше всего — проводить боевые операции и натаскивать дурной молодняк на кровь. И то, и другое он знал в совершенстве.

Метку ему Тёмный Лорд предложил как-то буднично, почти походя. Мол, так будет удобнее, если что, подозвать тебя — ну и я, узнав, что ты в беде, смогу помочь.

Он согласился — а кто бы на его месте этого не сделал? Сколько раз в его карьере наёмника он жалел об отсутствии надёжной связи и надёжного же способа выдернуть напарника к себе или, наоборот, уйти к нему? Порталы работают не везде, аппарацию можно при желании перекрыть, летать на метле или ковре-самолёте? Да лучше те же маггловские средства приспособить!

— Я рад, что ты теперь с нами! — радостно сказал Каркаров, узнав о метке. Тогда Антонин его не понял...

Время шло, и как-то незаметно для себя Долохов превратился в одного из самых приближённых к Волдеморту людей. Остальные начали его побаиваться — даже те, кто в своей привычной чистокровной спеси прежде глядели на него с едва сдерживаемым презрением. Лишь Каркаров, кажется, совсем не менялся, продолжая видеть в нём своего однокурсника — а разве однокурсников боятся?

А бояться, как выяснилось, надо было ему самому — потому, что Волдеморт из вполне здравомыслящего политика, пусть и не брезгующего некоторыми не слишком законными методами, стал стремительно превращаться в одержимого кровью безумца. И первыми эти перемены на себе ощутил его Ближний Круг.

Вот тогда-то Долохов и понял, что метка отнюдь не просто средство связи — и понял, что никуда ему от Волдеморта не уйти. Печать держала крепко — да и репутацию себе он уже приобрёл, кажется, не только в Англии.

А потом началось самое веселье — когда они, ставшие из Вальпургиевых рыцарей Пожирателями смерти, сцепились уже не с любителями вроде дурного Ордена Феникса, а с Министерством и Авроратом. И Крауч выбил-таки из Министра разрешение на применение аврорами Непростительных. Их последнее преимущество было утрачено. Время шло, война идей, стремительно переросшая в войну гражданскую, набирала обороты — а потом Лорд... пропал.

* * *

Начались аресты — и Антонин как-то совершенно неожиданно для себя оказался в Азкабане.

Пожизненно.

Про дементоров он, безусловно, прежде слышал — но одно дело слышать, и совсем, совсем другое оказаться с ними рядом.

Он легче большинства арестованных воспринимал дементоров — светлых воспоминаний у него было не больше, чем совести у политиков. Да и особой эмоциональностью Долохов никогда не отличался — хотя при необходимости мог изобразить и рубаху-парня, и понимающего собеседника, и внимательного наставника. Кроме него, так же стойко держались Руквуд (кто бы сомневался!) и старший Лестрейндж. А вот с остальными было плохо.

Очень плохо.

С соседями Долохову, можно сказать, почти повезло — если в данных обстоятельствах вообще можно говорить о везении. Справа — старший Лестрейндж, слева — младший, а напротив была камера Мальсибера. Это Долохов и полагал везением: окажись в ней третья Лестрейндж, можно было бы смело обнимать и целовать дементора. Но её камера была чуть поодаль от остальных — для соблюдения приличий, что ли? Чтобы сквозь решётку кто-нибудь чего-то не подглядел?

Сам же Игорь Азкабана избежал, видимо, купив-таки себе таким образом свободу. И при других бы обстоятельствах Долохов порадовался за него — но сейчас не мог. Да лучше б он его сдал вместо мальчишки Крауча!

…Больше всего времени дементоры проводили в камере напротив, слетаясь туда по ночам, словно на званый ужин. И каждое утро Долохов готовился к тому, что оттуда вынесут, наконец, тело заключённого, и его мучения закончатся — но этого всё не происходило.