Неподвижная точка (джен)

Его куда-то вели, и хотя он смотрел под ноги, как положено, в него летело мокрое. Они были снаружи, не внутри. В блок два-девять? Но приговор не читали? Или это и было оно?

Память путалась. Те несколько минут в незнакомой комнате, две твари так близко, что ноги вмерзали в пол. Чей-то голос, хриплый, тонкий, и браслеты на запястьях грелись, будто обновляли чары, а он слушал, слушал до боли в ушах. Все растворялось в холоде почти сразу, быстрые слова сливались в одно. Не было там нового приговора, он бы понял, он не мог пропустить!

Или мог? В лицо дохнуло морем, потом ещё раз, и ещё.

Впереди заскрипела дверь. И решетка. Знакомый холод — не зимний, а мертвый холод стражей. Поворот к два-девять был где-то здесь. Но они не повернули, шли дальше.

— Запускайте, как пройдете периметр чар.

Короткий, скользкий трап, покрытые ржавчиной кнехты. Стена Азкабана — за ними. Сухо лязгнули ворота, его прошибло до костей: значит, не поцелуй. И точно, поцелуй в этом месяце уже был, а тварей держали впроголодь.

В лодку его бросили, но тут же и проследили, чтобы не вывалился прямо у причала. Ветер наконец-то трепал волосы. Уилкс, вспомнил он. Морроу. И Дэнкс, и тот безымянный знакомый Гойла. Их тоже увели в карцер, а потом через неделю объявили о "попытке побега" — откуда побега, из клетки в башне?

Лишний даже в азкабанской камере, вот она ирония.

Он в принципе догадывался, за что, но надеялся продержаться подольше. Наверное, так оно все же лучше, чем в тесных объятиях с дементором? Он ведь об этом думал, он был готов!

На самом деле, не был. Пальцы пытались зацепиться за доску, скользили мимо. Бросил взгляд поверх — причал прятался между северным и восточным крылом, и впереди, в просвете между стен, он увидел горизонт и обрывок неба в тучах. Может, он все не так понял? Может, его возвращают в Лондон?

Нет, кого нужно было допросить, прибывшие авроры допрашивали прямо здесь, в замке, в теплых кабинетах на начальственном этаже.

Зазор между бортом и причалом стал расти, а серые стены — отодвигаться назад. Мир вокруг увеличивался с астрономической скоростью, каждая деталь бросалась в глаза. На абсурдно долгий миг ему захотелось обратно в камеру, поближе к чужим спинам. Мысль, что все закончится быстро, горчила на языке.

Могли хотя бы накормить напоследок, бессильно думал он. Хотя бы дать воды.

— Сейчас, недалеко уже, — пробормотал один из конвоиров. Лодка кренилась то на один борт, то на другой. Пальцы царапали дерево добела, до судорог, в попытках удержаться, но этого никто как будто не замечал — им было все равно. У них были палочки, их лодка слушалась безо всяких весел. А он был пуст, его выкачали в ноль — и неожиданное желание жить жгло его изнутри, как огонь.

Стало светлее, едва-едва, и так он понял, что они вышли из бухты в море — оно, ледяное, вздымалось вокруг, готовясь его поглотить.

Двое сзади, один прямо перед глазами, смотрит с глумливой усмешкой — доигрался, триста сорок восьмой? Руки связаны заклятием. Чего они ждали? Его бессмысленной попытки спастись, чтобы героически пресечь ее?

И он решил ничего не делать сам. Не нужно было облегчать им работу.

Где-то внутри ещё трепыхалось — он ведь почувствует заклинание? Или просто толкнут за борт?

Толкнули его лицом вниз, на дно лодки — проходили периметр. Сверху коленом вдавили поглубже, двигаться он больше не мог, и тут же отчаянно пожалел об этом.

— Давай, не тяни, — сказал кто-то, и Снейп весь оказался в той точке затылка, куда утыкалась чужая палочка. Сердце еще билось, но даже он сам его не слышал, заранее проваливаясь в тишину.

Закрывать глаза не стал, и потому увидел — не зелёный свет смерти, и не красную искру оглушителя, а голубой огонь портала.

* * *

Вытрясло их из портального окна на заснеженную дорогу, к кованым высоким воротам.

Его дернули на ноги, иначе бы он не встал, поволокли вперёд. Он рывками глотал воздух, и воздух вываливался обратно, не доходя до лёгких. За воротами волочь перестали — там ждали ещё двое, и один, с ключами, был очень высокий, огромный, косматый, как йети. Второй пониже.

— Принимайте меченого, господин поручитель. Условия ему разъяснены. С этой секунды он под вашей полной ответственностью.

Второй, тот что ниже, приложил палочку. Аврор забрал пергамент себе, и, наконец, снял заклинание.

Плечи отпустило, ноги под ним подогнулись. Он почти ничего не видел. Только понял, что тут было чуть теплее, и лед, на который он упал, не был соленым.

— До скорой встречи, триста сорок восьмой, — усмехнулся один из конвоиров.

Прозвучали шаги, потом грохнула парная аппарация.

Он все еще ничего не понимал — но лед не был соленым, и он впился в него губами.

— Это он и есть, что ли? Снейп? — всплеснул руками йети.

Растаявшая вода была горячая и сладкая, с землей и мхом.

— Нужно скорей отнести его в замок,- ответил второй, и мир растворился во мраке.

* * *

Очнулся он на койке — застеленной белым, мягкой, как пух. Рядом с койкой едва теплился настоящий ночник, разгоняя мрак, от белья пахло лавандой. Маленькая палата, в углу белая ширма — тут же крошечная изогнутая раковина и ночной горшок. Слишком много вещей пялились на него из темноты для посмертия.

Ноги были забинтованы и не болели. Не ныли запястья, хотя браслеты-татуировки никуда не делись. Пальцы... пальцы остались все те же.

Он нужен был живым? Кому? Надолго ли? Это был не пересмотр дела? Тюремная роба исчезла, её заменили незнакомые больничные одежды.

С удивлением он понял, что его не только не привязали к койке, но и не опоили, и что он может свободно встать и доковылять до двери, поддерживая штаны. И он это сделал, останавливаясь, чтобы отдышаться. Бронзовая ручка послушно опустилась вниз, и дверь без скрипа открылась.

Вся созданная ужасом близкой смерти решимость вышла из него, будто основа из прохудившегося котла. Что это было? Проверка? Вернуться, нужно было вернуться, вернуться, вернуться — дергалась мысль в виске, но он ее затолкал поглубже и все же шагнул. Замер. Ничего — тишина.

Справа вспыхнул огонек, освещая уходивший вдаль просторный, чистый коридор. Знакомый — он узнал, по портрету целительницы Урсулы Минтл. Он был в больничном крыле Хогвартса.

Так и встал прямо там, под золоченой рамой.

Дамблдор? Его вытащил директор?

Но зачем?

— Вам следует лечь в постель, а не цепляться за стены, — всплеснула руками Урсула Минтл.

Он, пошатывась, брел дальше. Ему было все равно, дойдёт он или нет, он уже не мог не идти. Здесь, справа, прятался выход к теплицам. Если конечно, это был настоящий Хогвартс, а не мучительно реальный кошмар? Но проход оказался на месте, вот он — неприметный поворот, дверца с портретом, даже не скрипнула: оглянувшись, Снейп шагнул вперед. А потом не шорох, и не какой-то другой звук — он не понял, что его насторожило, но он бросился в угол, в тень. Оказалось поздно, и колено от резкого движения прострелило насквозь.

— Что, так обратно не терпится? — спросил голос из черноты.

Северус отрывисто и шумно дышал, приникнув к камням.

— Хоть бы ботинки надел. А, кому я говорю.

Полыхнул яркий люмос. В его свете разглядел он учительскую черную мантию, каких сто лет уже никто не носил, белый воротник-стойку. Под мантией сапоги с каблуком. Старший детектив Эсмонд Мор (а это был именно он) постарел. Полголовы седые, морщины впечатались глубже, в глазах, кроме дотошного холодка, тоскливая горечь, пробивавшая насквозь, Снейп ее шкурой чуял даже теперь, не глядя.

— Узнал? — спросил аврор, судя по мантии, уже отставной. — Гадаешь, сколько прошло? Семь лет ты отсидел.

Он прошептал формулу, и проход за ним закрыла кованая решетка, соткавшись из ниоткуда.

— И самое тупое, что ты можешь сейчас сделать — это выйти за периметр охранных чар.

Мор рассмеялся и повел его к больничному крылу, подталкивая палочкой в спину.

* * *

В палате Снейп замер у раковины, лицом к ней.

— Тут вроде был сон без снов в тумбочке, — обрадовал его аврор. — Сам флакон откроешь? Или тебе открыть?

Руки Северус сложил за спину, на стене висело слишком много всего — даже зеркало там мерцало серебром в полумраке.

— Завтра с утра я свободен, — Мор стоял рядом и, судя по голосу, не собирался спать. — Приду тебя навестить, а то ты больно резвый.

Дверь закрылась, щелкнул замок. Потом Снейп все равно зачем-то потрогал, не открывалось. Пальцы дрожали, плечи тоже. У зарешеченного окна распахивалась только форточка, настолько маленькая, что нужно было быть анимагом, чтобы пролезть в нее и сквозь прутья. Воды в раковине не оказалось совсем.

Стандартный флакончик он нашел в ящике на самом дне. Пальцам пробка не поддавалась, но он справился, ручкой от ящика — как оказалось, зря. Пить это было опасно для жизни, даже если просто хочешь пить. Кое-как затолкал обратно пробку и сжал флакон в ладони — холодный, легкий, липкий.

Зачарованный на неразбиваемость.

Потом сел на полу, содрав с койки одеяло, укрылся с головой. Дрожь понемногу утихала. Постепенно светало — и даже сквозь плотные шторы и одеяло тут пробивалось больше света, чем во всем особом блоке. Над Азкабаном всегда стояла плохая погода, а когда он попадал в карцер, между ним и жадными пастями дементоров не оставалось ничего, кроме частой решетки, сквозь которую они просовывали свои костлявые руки — там все цвета исчезали без остатка. Семь лет — даже еще и не половина срока.

Так, на полу, его застала мадам Помфри.

— Что вы делаете? — возмутилась она, отнимая одеяло. — Ну-ка вернитесь на место.

Шторы порхнули в стороны, всю маленькую палату залило светом, и он ослеп.

— Если придется вас оглушить, мне будет только легче, — пригрозила медичка.

Её голос постарел, высох и затвердел, будто старый хлеб, но она носила все тот же чепец и открахмаленный фартук, которые теперь сияли, словно одеяния сердитых до огорчения ангелов.

В свете солнца проявились и новые детали. Раковина оказалась слегка треснувшей, у кровати не хватало двух набалдашников, а над изголовьем висел календарь. Декабрь тысяча девятьсот восемьдесят восьмого: он смотрел на яркое желтое число, как завороженный.

— Рождество уже прошло, — вздохнула Помфри, неверно истолковав его взгляд. — Каникулы. Ложитесь-ка поудобнее, я проведу диагностику.

Incarcero она не бросила. Конечно, у нее была палочка, а у него нет, и он с трудом двигался, но все же?

Пока она колдовала свои медицинские чары, от которых щипало в глазах и холодило кожу, он медленно вдыхал и выдыхал запахи — зелья, мыло, лимонник, ромашковый шампунь. Ее собственный, безошибочно женский. Запахи, которых он не слышал годами, толпились теперь вокруг, словно дожидаясь, какой достучится первым. Он вспоминал их, но ничего не чувствовал — будто карточки доставал из каталога.

— ...курс регенератора для легких я заказала, и конечно, вы совершенно истощены, — а вот лицо ее почти не изменилось, такое же серьезное. — Для начала поставим вас на ноги. Магических повреждений тут нет...

Быстрая палочка взвилась вверх, целиком его обездвиживая.

Левое колено свело холодом, будто его сунули под лед, а потом стало жарко и больно, но недолго. Штанина задралась, и над его коленом продолжили колдовать. Мадам Помфри не говорила заклинания вслух, но некоторые были ему знакомы, он когда-то повторял их про себя тысячи раз, тщетно надеясь вылечиться без палочки.

В таком-то виде его и застал Мор, по-свойски распахнувший ногой дверь.

— Поппи, надеюсь, я не опоздал? Костерост совсем свежий, — в правой руке у него была здоровенная бутыль.

Колено заморозилось и затвердело, как каменное.

— Подожди, Эсмонд, — улыбнувшись, ответила целительница. — Еще немного. Вот. Так странно, вчера магия была на нуле, но ладно, попробуем теперь полностью...

Снейп ничего не почувствовал, да и двигать он мог только глазами.

— Сейчас я сниму паралич с лица, шеи и плеч, — предупредила Помфри. — Не пытайтесь сбросить остальное сами. Вообще, постарайтесь лежать спокойно, это необходимо, чтобы заново вырастить вам колено.

Она взяла у Мора бутыль и отмерила порцию в стакан.

— Залпом, мистер Снейп.

Костерост был дрянной, горький, но не крепкий, и на ее месте он бы отмерил побольше. Вокруг колена и вдоль бедра заболело, ударило в спину и выше, в висок — сильно, но не хуже, чем когда оно все срасталось само, без зелий. Откинувшись обратно на подушку (да, под ним лежала подушка!) Снейп наблюдал: вот Помфри меряет температуру, вот расправляет простынь.

Он чувствовал, что Мор, в свою очередь, наблюдает за ним — как мясник за теленком, с той только разницей, что у телят обычно есть мясо.

— Полежите. На ноги вам пока наступать нельзя, и не только из-за перелома, вообще не понимаю, как вы ночью сумели с кровати слезть.

Она ушла. Мор продолжал смотреть.

По его лицу нельзя было ничего понять, да и Снейп не старался. В дневном свете деталей стало уже слишком много.

— Хочешь догадаюсь, о чем ты думаешь? — спросил Мор. — В конце концов, так будет проще. Ты ведь и раньше был не слишком разговорчив?

Палочка и магия тут были только у одного из них. Никакого смысла отворачиваться, закрывать глаза: если их откроют заклятием, он даже моргать не сможет потом. Но доводы разума работали плохо — он едва сдержался, когда прозвучало:

— Legilimens.

И по сравнению с дементорами, это было нежно. Далеко Мор не полез — так, побродил по поверхности, выудил лодку и портал, обледеневшую лестницу, камеру, ночь, кто-то блюет за перегородкой в единственное ведро, потому что всё, стражи ушли, кормежка окончена, можно спать до утра — тут Снейп, неожиданно для себя, вытолкнул его прочь. Он не думал, что делает, почти не сопротивлялся, но щупальце чужой магии отпрянуло.

Мор дышал тяжело, будто только что бежал. Палочка щелкнула в кобуре — он убрал ее, почему-то не стал продолжать.

— Морганино отродье, ты ещё там. После стольких лет, а я уж понадеялся было.

Уродливые аврорские ботинки жили своей отдельной жизнью, отражая койку и окно в натертой до блеска пряжке.

Когда-то давно, другой, ныне уже исчезнувший, подследственный Снейп, напуганный и раздавленный горем, так хотел, чтобы все наконец определилось, так жаждал тишины и одиночества, выхаркивая кровь на узкие чёрные плитки, под эти же самые ботинки. Молодой и глупый, согласный на что угодно — на особый сектор, на министерского адвоката, да хоть на поцелуй, лишь бы подальше: никакой тишины он конечно так и не дождался, ведь в отличие от боггартов, твари предпочитали скопления людей побольше.

— Ты вышел досрочно, но не думай, что я не буду за тобой присматривать. Агент Ордена Феникса!

От учительской мантии бывшего аврора несло кремом для обуви, одеколоном, чернилами. Одеколон, видимо, был призван скрыть легкое похмелье, но и этот запах никуда не ушел, просто стал бледнее.

— Хорошо, что изготовление ядов нельзя представить, как тайную службу на благо страны. Ведь ты успел наварить достаточно, а?

За окном слегка потемнело — солнце скрылось за облаками. Снейп думал о том, что... Ни о чем он не думал. Интересно, кому еще Дамблдор растрепал, кроме Мора? Визенгамоту? Отделу правопорядка в полном составе? Малфою?

Кому, в свою очередь, уже рассказал Мор?

— Потому что ты был обычной, трусливой лабораторной крысой — слезливые истории про раскаяние оставим для пятикурсниц.

Мор замолчал. Снейп вдруг вспомнил, как выскальзывал из пальцев мокрый край скамьи в лодке.

— Дамблдор взял меня в Хогвартс, после всего, что тут случилось. Я стал преподавать, потом пошел деканом, к слизеринцам, Слагхорн все равно их бросил, плывите, как хотите. И каждый год я отмечал двадцатое декабря, смекаешь? День, когда вы все отправились в особый, в два-тринадцать. Садился и праздновал, это была моя победа!

Костерост действительно был плохой. Никакой боли он больше не чувствовал.

— Я терпелив, Снейп. Я подожду, пока Дамблдор увидит, кто ты есть на самом деле. Сколько ему понадобится — месяц, год? Не знаю. Но я знаю, что буду отмечать тот день, когда ты отправишься обратно.

Туфли щелкнули каблуком, мантия взметнулась и упала, дверь закрылась, лязгнул замок. Запахи остались — назойливые, резкие, бесполезные.