Аккорды в небо (джен)

Огромный город напоминал гигантский муравейник. Люди сновали по улицам, спешили кто куда, и никому не было дела до уличного музыканта, одиноко притулившегося у входа в метро. Он не слишком уверенно щипал струны своей гитары, но, скорее, не от того, что не особо умел играть, а потому что никому его музыка не была нужна, никто не задерживался даже на секундочку, все проскакивали мимо, не глядя на музыканта. Он привык к такому равнодушию и сам уже больше не горел желанием спеть хорошо, спеть так, как мог бы. Зачем напрягаться, если это никому не нужно? На кусок хлеба за день он кое-как напевал, остальное — да кому оно надо?

Год назад с колотящимся от страха и волнения сердцем он впервые пришёл на это место, расчехлил свою старенькую гитару и долго не решался заиграть. Казалось постыдным вот так, поставив у ног раскрытый футляр, петь, словно выпрашивая милостыню у пробегающего мимо люда. Однако буквально через неделю он уже не стыдился, потому что быть уличным музыкантом даже летом оказалось так же трудно, как и стоять у станка на заводе: после целого дня на ногах болела спина, невыносимо ныли истерзанные струнами пальцы, руки немели и к вечеру уже едва шевелились, от утренней прохлады и напряжения часто садился голос. А поток людей стремился мимо, как будто музыканта и вовсе не существовало. Каждый день был испытанием, битвой за внимание равнодушной публики.

Теперь, год спустя, он не чувствовал ничего, кроме разочарования, которое затапливало его подобно холодной волне: люди проходили мимо, не замечая его музыки, не замечая его самого.

— Бро, дай сыграть, а? — неожиданно прозвучало у него над ухом.

Он поднял голову — рядом с ним, протянув к грифу руку, стоял худой сутулый старик. Пожав плечами, музыкант скинул ремень и протянул инструмент. Старик принял потрёпанную гитару с таким благоговением, словно скрипач — скрипку Страдивари, осторожно тронул дрожащими пальцами струны. Чистый красивый звук заструился в воздухе, завораживая хрустальной звонкостью и необыкновенной мощью музыки, лившейся из-под старческих пальцев. Спешащие люди вдруг перестали спешить, замерев, слушали, а старик играл, закрыв глаза и не видя никого вокруг, играл так, словно пропускал каждую ноту через своё сердце и душу.

Когда затихли и растворились в воздухе последние аккорды, старик открыл глаза, не обращая ни на кого внимания, ласково погладил гитарный гриф и вернул инструмент владельцу:

— Спасибо, бро.

Сунув руки в карманы и ещё больше ссутулившись, старик шагнул было прочь, но уличный музыкант не сумел молча отпустить его.

— Постойте, — тихо окликнул он, ещё переживая в душе впечатления от услышанного, — научите меня так играть, а?

Старик замер, не оборачиваясь, потом худая спина дрогнула, до музыканта донёсся едва слышный хриплый шёпот:

— Научиться этому невозможно, музыку нужно чувствовать и любить.

— Я буду стараться, — на музыканта накатило неистовое желание научиться так же, как старик, вкладывать душу в свою игру, — честное слово!

Старик долго молчал, потом медленно повернулся и посмотрел музыканту прямо в глаза:

— Хорошо, но работать придётся много.

— Я готов!

* * *

Если бы он знал, на что подписался! Уже после первого занятия пальцы были стёрты в кровь, хотя, казалось бы, год игры на улице достаточно его закалил. После второго урока хотелось убежать, спрятаться и плакать от осознания своей бездарности. После третьего его трясло от бессильной злости и дикого желания убить своего мучителя. После четвёртого... пятого... десятого... Он держался на чистом упрямстве, снова и снова, оставляя кровавые следы, терзал несчастную гитару ноющими пальцами, добиваясь той хрустальности звука, которую слышал в игре старика, и бесился оттого, что при всей уже безупречной технике эмоциональный уровень игры ему никак не давался.

А потом всё внезапно закончилось — старик просто перестал приходить на уроки. И только тогда уличный музыкант осознал, что не знает ни телефона старика, ни даже его имени, и не может выяснить, что случилось.

Возможно, так и остался бы уличный музыкант в неведении насчёт судьбы старика, если бы не случай: у него был старенький дребезжащий фордик, и одинокая бабка-соседка иногда просила свозить её в хоспис к больному мужу. Вот в хосписе он и увидел в открытую дверь одной из палат опутанное проводами худое тело старика, а пока ждал в коридоре соседку, услышал разговор двух санитарок про умирающего рок-музыканта, который вопреки прогнозам врачей протянул без малого шесть лет вместо обещанных ему шести месяцев...

* * *

Он расчехлил свою потрёпанную гитару, долго стоял молча у микрофонной стойки.

— Сегодня я буду петь для своего учителя, — наконец сказал он в микрофон, — он ушёл, но боролся до конца.

И запел, негромко, но с такой болью в голосе, что люди замирали, словно их кто-то оглушил. А музыкант никого не видел. У его ног не было привычно раскрытого футляра от гитары. Нет, сегодня он пел не ради денег, он пел для своего ушедшего учителя... друга.

Кто-то из собравшейся толпы сбегал к ближайшему магазину, вернулся с небольшой картонной коробкой и водрузил её посреди круга, образованного зрителями.

Дайте мне белые крылья, — я утопаю в омуте,

Через тернии, провода, — в небо, только б не мучиться.

Тучкой маленькой обернусь и над твоим крохотным домиком

Разрыдаюсь косым дождем; знаешь, я так соскучился!

Знаешь, я так соскучился,

Знаешь, я так соскучился,

Знаешь, я так соскучился,

Знаешь...⁽¹⁾

Уличный музыкант пел, а в коробку с тихим шорохом падали купюры...

1) "Дайте мне белые крылья" — песня панк-рок-группы "Порнофильмы"

Вернуться к тексту