Уходя — уходи (джен)

— Тебе пора домой, да?

Дженна смотрит на него понимающе. Без упрёка, и в то же время — с немой, выкорчёвывающей всю душу надеждой. Ветер у моря особенно сильный, но Дольфу кажется, что вовсе не в нём причина её слезящихся глаз.

Дженна всегда была с ним честна и сама заслуживает правды. Той правды, которую он всегда боялся открыть, и на которую теперь нет времени. И, как назло, именно сейчас Дольф борется с желанием рассказать абсолютно всё. Но как? Как объяснить, что от родного дома его отделяют не мили, не моря, а века? Что совсем скоро ему нужно быть на площади в Бриндизи, потому что именно оттуда его заберут через машину времени? Что в лаборатории, наверное, уже настраивают нужные координаты, и медлить нельзя? Что он хочет — действительно, всей своей душой хочет — побыть здесь, побыть с ней подольше. Пусть совсем немного, пусть лишний час или день. Но этого времени у них уже нет.

Если Дольф упустит и этот шанс, долго ему не протянуть: таблетки закончились. Его ДНК разрушится так же, как у той подопытной обезьяны, что вернулась в своей клетке мёртвой прямо на его глазах. Кажется, мама отправляла её в прошлое на сотню-другую лет? Дольф тогда удивлялся, не помышляя, что сам по глупой ошибке переместится ещё дальше. Только на денёк, переиграть провальный матч. Ага.

Все эти научные детали крайне сложно объяснить девушке из XIII века. Но куда сложнее — не физически, морально, — объяснить, почему оставить её — единственно верное решение.

Дольф долго запрещал себе думать на эту тему. Как мог, оттягивал неизбежное. Старался смириться с тем, что в один момент их пути неизбежно разойдутся. Он вернётся, а она останется здесь. Влачить трудное существование в тёмных средних веках, не знающих милосердия. Справляться со всем разнообразием испытаний, что могут эти века предложить: болезни, голод, вечные угрозы жизни.

Совершает ли Дольф предательство? Наверное, и правда в какой-то степени предательски утешать себя, что она сильная, много чего умеет и обязательно справится без него.

А если бы он вопреки всему решился? Дольф может представить себе много сценариев: Дженна приходит поболеть за него на футбольный матч; они сидят перед телевизором, запивая шоколадные батончики колой; у неё есть собственный MP3-плеер, как у него самого, но они всё равно делят на двоих по наушнику, слушая одну песню... И, как сын учёной и закоренелый реалист, Дольф знает, что ни один из этих сценариев правдой не будет. У резко вырванного из средневековья, до мозга костей суеверного человека в современности вариантов немного. Закончить жизнь в психиатрической лечебнице или умереть от отсутствия нужных препаратов. Пожалуй, самое безобидное, что с ней могут сделать в лаборатории, — просто отправить обратно.

И будет ещё больнее.

«Люди — не подопытные кролики», — сказала как-то Мэри Вега.

Дженна продолжает смотреть на него, и надежда в её глазах меркнет медленно, как уголёк затухающего костра.

Дольфу хочется взвыть. Может, плюнуть на всё и остаться? К чёрту таблетки. Проживёт столько, сколько отведено без них. Зато рядом будет до последнего. Умрёт на её руках.

И тут же голос разума — нет, нельзя. Кому от этого станет лучше? Дженне, безутешной матери, ему самому — глупому и запутавшемуся?

Дольф сглатывает ком в горле, берёт Дженну за руку.

— Мне жаль. Жаль, что я не могу оставить после себя для вас... хоть что-то, — он оглядывается на поредевшие, но всё ещё внушительные отряды детей-крестоносцев.

Ни монет, ни еды, ни палочки-выручалочки, что обеспечит всем этим настрадавшимся душам безбедную и спокойную жизнь.

— Ты уже дал нам больше, чем мог, — отвечает Дженна, больше не сдерживая слёз. — Без тебя многие дети не дожили бы до сегодняшнего дня, а оставшихся бы продали в рабство. Мы многому у тебя научились.

Она гордится им, но Дольф гордиться собой не может. Вроде бы и поступает правильно, а на сердце почему-то погано.

Жестоко оставлять её здесь. Забрать с собой — ещё хуже.

— Тебе пора, — с тревогой напоминает подошедший отец Тадеуш.

Говорят, от долгих прощаний только больнее. Но это не утешает. Дольф всё же успевает сказать Дженне своё последнее «прости», прежде чем отправиться в путь.

— Расскажите ей, откуда я. Она заслуживает знать правду, — тихо просит он напоследок у доброго священника. У единственного человека, которому был вынужден доверить тайну — и не прогадал.

Святому отцу Дженна поверит. Может... может, она всё-таки поймёт, думает Дольф, уходя. Может, спустя время начнёт вспоминать о нём без грусти. А он постарается выбросить из головы мысль, что к моменту его возвращения и Дженны, и всех, к кому он успел привязаться здесь, давным-давно не будет в живых. Истлеют в могилах кости, затеряется в эпохах, забудется миром история о детском крестовом походе. История об отважных, ставших дорогими сердцу ребятах.

Горькая мысль, плохая, паршивая. Потому что режет без ножа.

Лучше бы Дольфу сжать зубы и не оглядываться. Думать про маму, про дом, про невероятнейшую силу науки. Совсем немного осталось пройти — всего-то на 800 лет вперёд.