Эфир и лондонский туман (гет)

Берег реки Трент, июль 1885 года

Лето в том году выдалось аномально жарким. Солнце плавило воздух над Ноттингемширом, превращая воду в реке в жидкое золото, а траву на берегу — в колючую солому.

Первым на берег выбрался Чуя.

Он не вышел — он буквально вылетел из воды, цепляясь мокрыми руками за корни ивы, свисающие с глинистого обрыва. Рыжие волосы потемнели от влаги и облепили череп, с одежды ручьями стекала мутная речная вода.

Он упал на траву, тяжело дыша, но в глазах горел тот самый бешеный, торжествующий огонь.

— Есть! — выдохнул он, переворачиваясь на спину и глядя в небо. — Сделал!

Секунд через тридцать, пыхтя, как старый паровоз, на мелководье показался Дазай.

В отличие от Чуи, он не выглядел триумфатором. Он выглядел как мокрая, длинная водоросль, которую по ошибке выбросило приливом. Его конечности казались бесконечными и совершенно бесполезными. Он выполз на гальку, перевернулся на живот и уткнулся лицом в сгиб локтя.

— Я требую переигровки, — глухо донеслось из-под его руки. — Течение было на твоей стороне.

— Течение для всех одинаковое, идиот, — Чуя приподнялся на локтях, отжимая воду с волос. — Просто признай: ты проиграл. Опять.

— У меня ноги длиннее, — простонал Дазай, не поднимая головы. — Это увеличивает сопротивление воды. Это физика, Чуя. Тебе, с твоим ростом, вода просто не мешает, ты проходишь сквозь неё, как пуля. А я — как баржа.

— Как бревно, — фыркнул Чуя. — И гребёшь так же.

Акико сидела чуть выше по склону, в тени старого дуба. Рядом с ней лежали их ботинки и часы Дазая. На коленях покоился раскрытый учебник по французскому, но она не перевернула ни одной страницы за последние полчаса.

Она смотрела, как Чуя стряхивает с себя воду, словно пёс, и как Дазай театрально страдает на гальке.

Ей семнадцать. Им по пятнадцать. Разница всего в два года, но сегодня она казалась пропастью, ведь ей скоро уезжать на практику.

— Вы оба идиоты, — сказала она, но голос прозвучал слишком тихо, без привычной насмешки. — Трент в этом месте коварный. Там водовороты. Могли бы утонуть.

— Могли бы, — легко согласился Дазай, наконец переворачиваясь на спину и щурясь от солнца. — Но не утонули же. Хотя это избавило бы от многих проблем.

— Мечтай, — огрызнулся Чуя. Он поднялся, подошёл к Акико и плюхнулся рядом, не заботясь о том, что мочит ей юбку. — Видала, Акико? Я сделал его. А он ещё хвастался, что выше.

— Рост не заменяет мышцы, — машинально ответила она, протягивая ему полотенце. — Вытрись. Простудишься, а лечить мне.

— В такую жару? — Чуя фыркнул, но полотенце взял.

Он начал яростно тереть голову. Дазай, наконец, соизволил доползти до них и устроился с другой стороны от Йосано, положив мокрую голову ей на колени прямо поверх учебника французского.

— Эй! — возмутилась она, но не оттолкнула.

— Париж, — пробормотал Дазай, глядя на французские глаголы вверх ногами. — «Je pars». Я уезжаю. «Tu pars». Ты уезжаешь. Почему во французском всё звучит, как попытка мурлыкать?

Йосано замерла. Рука, которую она занесла, чтобы дать ему подзатыльник, опустилась в его мокрые, спутанные волосы.

— Через неделю, — сказала она.

Слово повисло в горячем воздухе.

Чуя перестал вытираться. Полотенце повисло у него на шее. Он уставился на реку, где вода всё так же бежала, безразличная к их проблемам.

— Два года, — сказал он. — Это не так уж долго.

— Для медицинской практики — мало, — отозвалась Йосано. — Для жизни здесь…

Она не закончила. «Здесь» менялось каждый день. Полгода назад были только она, Дазай и Мори. Сейчас Чуя казался неотъемлемой частью жизни. Если для таких изменений достаточно шести месяцев, что сделает срок в четыре раза дольше?

— Ты боишься, — вдруг сказал Дазай. Это был не вопрос. Он смотрел на неё снизу вверх своими невозможными, слишком тёмными для подростка глазами.

— Не боюсь, — Акико выпрямила спину. — Я знаю латынь лучше любого парня на курсе. И руки у меня тверже.

— Ты боишься не Парижа, — продолжил Дазай, игнорируя её браваду. — Ты боишься оставить нас. Думаешь, без тебя мы поубиваем друг друга к Рождеству.

Йосано молчала. Пальцы её чуть сжались в его волосах.

— А разве нет? — тихо спросила она. — Посмотри на вас. Вы только что переплыли самую опасную реку в графстве просто потому, что Дазай сказал «слабо», а Чуя не умеет отказываться.

— Я умею отказываться! — вскинулся Чуя. — Просто этот длинный ублюдок заявил, что я утону на середине!

— Вот именно, — грустно усмехнулась Йосано. — Один провоцирует, второй ведётся. Кто будет вас останавливать?

Чуя сорвал травинку и начал яростно её жевать.

— Мы не дети, Акико, — буркнул он. — Справимся.

— Поезжай, — сказал Дазай. — Париж — это шанс. Если ты останешься здесь нянчиться с нами, тебя просто сосватают кому побогаче. А ты должна стать доктором Йосано. Великой и ужасной.

— «Ужасной» обязательно? — слабо улыбнулась она.

— Обязательно. Чтобы мужчины-хирурги падали в обморок, когда ты входишь в операционную.

Чуя отбросил травинку и резко повернулся к ней. В его глазах была та же решимость, что и перед прыжком в воду.

— Мы дождёмся, — сказал он твёрдо. — Клянусь. Я присмотрю за этой скумбрией. Если он полезет куда не надо, я его вырублю и запру в подвале до твоего приезда.

— Какая забота, — пробормотал Дазай.

— Я серьёзно, — Чуя наклонился ближе, заглядывая ей в лицо. — Акико. Езжай. Стань лучшей. А мы… мы тут пока разберёмся с Мори и со всем остальным. Два года пролетят — не заметишь.

Йосано смотрела на них.

На Чую — рыжего, взъерошенного, с обгоревшим от солнца носом и глазами, полными преданности, которую он стеснялся показать. На Дазая — который делал вид, что уже забыл о разговоре и спит у неё на коленях.

— Хорошо, — сказала она. Голос дрогнул, но совсем чуть-чуть. — Но вы должны писать. Каждую неделю.

— Я не умею писать красивые письма, — нахмурился Чуя.

— Пиши некрасивые.

— Договорились, — Дазай открыл один глаз. — Я буду приписывать постскриптумы с исправлением ошибок Чуи.

— Только попробуй! — Чуя и смачно щёлкнул его по макушке.

Дазай охнул, свернулся клубком, но не убрал голову с колен Йосано.

Солнце клонилось к закату, заливая реку Трент багрянцем. Вода, которую они только что победили, текла дальше, к морю, к Ла-Маншу, к Франции.

Ровно туда, куда скоро отправится и она.

* * *

5 октября 1885

Из Парижа в Лондон

От: А. Йосано

Кому: О. Дазаю и Ч. Накахаре

Дорогие мои теперь уже беспризорники,

Пишу из крошечной мансарды на Монмартре, где потолок настолько низкий, что я задеваю его головой, когда встаю с кровати. Хозяйка, уверяет, что это «очаровательно по-богемному». Я называю это «риск получить травму черепа».

Школа медицины встретила меня с тем особым французским высокомерием, но я не сдаюсь. К третьей лекции профессор Лакруа перестал смотреть сквозь меня. К пятой — задал вопрос. Вчера похвалил мою работу над препаратом селезёнки. Считаю это победой.

Дазай, ты спрашивал о Пастере — да, я видела его в коридоре института. Невысокий, седой, с глазами фанатика. Ходят слухи, что он работает над вакциной от бешенства. Если выйдет — это перевернёт медицину.

Чуя, твой вопрос «а французы правда едят лягушек?» заслуживает отдельного абзаца. Да. Едят. И улиток. И я попробовала. Было… съедобно. Скажу больше: в нужном количестве чеснока и масла съедобно всё.

Как там ваше обучение в школе полиции? Уже поубивали друг друга или Мори успел вас разнять? Пишите подробнее.

Скучающая,

Акико

* * *

3 ноября 1885

Из Лондона в Париж

От: Ч. Накахары

Кому: А. Йосано

Акико,

Дазай сказал, что я пишу как «неграмотный докер», и отказался передавать письмо, пока я не перепишу «нормально». Вот версия, одобренная его величеством.

Мы живы. Пока. Дазай вчера чуть не сорвался с крыши во время «эксперимента» (он пытался понять, как человек падает, если теряет сознание на высоте — не спрашивай зачем). Я его поймал. Он сказал «спасибо» только через два часа, и то с видом, будто оказал мне одолжение.

В школе полиции терпимо, только криминалистику преподаёт старый сноб, который до сих пор думает, что преступников выдаёт форма черепа. Дазай спорит с ним каждую лекцию. Я записываю, что говорят оба, и потом сдаю экзамены.

Жду, когда вернёшься. Тут без тебя… тихо. Слишком тихо.

Ч.

P.S. Я тоже пробовал улиток. В пабе у причалов. Отвратительно. Наверное, их нормально готовят только французы.

* * *

20 ноября 1885

Из Лондона в Париж

От: О. Дазая

Кому: А. Йосано

Милая Акико,

Чуя преувеличивает. Я был в полной безопасности. Просто проверял гипотезу о траектории толёта тела с крыши при потери сознания. Это было крайне нужно в деле о смерти одного трубочиста.

То, что Накахара решил сыграть героя и едва не упал сам, таская меня за шиворот, — исключительно его проблемы. Я пытался объяснить, что контролирую ситуацию, но он не слушал. Как обычно.

Новости с фронта образования: наш досточтимый профессор криминалистики всё ещё уверен, что френология — будущее сыска. Я написал работу, опровергающую его методы, с использованием статистики Кетле. Он поставил мне «удовлетворительно» и добавил в комментарии «чрезмерно самоуверен». Считаю это комплиментом.

Париж тебе идёт, судя по твоим письмам. Ты пишешь ярче. Свободнее. Может, стоит остаться там навсегда?

(Это шутка. Вернись, пожалуйста. Чуя становится невыносимо благоразумным без твоего влияния.)

Твой вечно экспериментирующий,

Осаму

* * *

2 августа 1887

Из Парижа в Лондон

От: А. Йосано

Кому: О. Дазаю и Ч. Накахаре

Джентльмены,

Защитила диссертацию. Профессор Лакруа пожал мне руку и сказал: «Мадемуазель, вы почти заставили меня забыть, что вы женщина». Я ответила: «Месье, вы почти заставили меня забыть, что вы идиот». Он рассмеялся. Удивительно, как мы поладили за эти два года.

Возвращаюсь. Встречайте на вокзале Сент-Панкрас, 16 августа, дневной поезд из Дувра. Если опоздаете — я вас обоих покромсаю своим новым скальпелем.

Соскучилась, не представляете как.

Ваша,

Акико

* * *

31 августа 1888 г.

Короткая записка, присланная с курьером в Бартс для доктора Йосано. Бумага смята, почерк Дазая рваный, быстрый, с кляксами.

Акико.

Бросай всё. Бери саквояж. Приезжай в Бакс-Роу, Уайтчеппел.

Полиция ещё не оцепила всё как следует.

Женщина. Горло перерезано дважды, так глубоко, что виден позвоночник. Живот вспорот от рёбер до лобка.

Это не пьяная драка. Не ограбление.

Раны… Акико, ты должна это видеть.

Я не думал, что Чую можно пронять хоть чем-то, но его едва не вырвало.

Нужно твоё мнение.

Д.

* * *

5 сентября 1888

Внутренняя записка Скотланд-Ярда

От: Инспектора О. Дазая

Кому: Суперинтенданту Моргану

Сэр,

Прошу разрешения на доступ к архивам нераскрытых дел по Уайтчеппелу за последние пять лет. Есть основания полагать, что несколько случаев «самоубийств» женщин лёгкого поведения тоже причастны к делу.

Детали изложу при личной встрече.

С уважением,

О. Дазай

На полях красным карандашом: «ОТКЛОНЕНО. Не ваша юрисдикция. — Морган»

* * *

10 сентября 1888

Личное письмо, доставлено курьером

От: Огая Мори

Кому: О. Дазаю

Осаму,

Слышал о твоём запросе. Морган — старая гвардия, не любит молодых выскочек. Я ценю твою наблюдательность, но иногда камни лучше не переворачивать. Под ними могут водиться скорпионы.

Подумай об этом.

Не всякая правда делает мир лучше.

С почти отеческой заботой,

О. Мори

* * *

Записка, оставленная на столе в участке

Дазай,

Ты третью ночь не ночуешь дома. Мори спрашивает. Я не знаю, что отвечать.

Если это дело — скажи. Если это что-то другое — тоже скажи.

Акико беспокоится, хоть и молчит.

Ч.

* * *

1 октября 1888

Из Лондона в Йоркшир

От: О. Дазая

Кому: О. Уайльду

Оскар,

Помнишь, ты говорил о красоте смерти? О том, как некоторые видят в ней искусство?

Я нашёл художника.

Пока ничего конкретного, но он точно ходил к Полли⁽¹⁾ и это дурно пахнёт. В участке меня уже зовут параноиком. Как же порой людей задевает то, что кто-то выполняет свою работу.

Я ещё не знаю всего. Но я чувствую, что наконец-то близок.

О.

* * *

От доктора Огая Мори, Лондон

Два идентичных письма на адреса Чуи и Йосано

14 февраля 1889 г.

Дорогие мои,

Прошло три месяца и двенадцать дней с момента исчезновения Осаму. Считаю необходимым изложить следующее.

Вы проверили все известные адреса. Опросили общих знакомых. Обошли больницы, морги, ночлежки и полицейские участки от Уайтчеппела до Мэйфэра.

Результат: ничего.

Как врач, я обязан поставить диагноз, даже когда он неприятен. Существует три возможности:

Первая: Осаму мёртв. Темза за год уносит десятки тел, которые никогда не всплывают. Уайтчеппел хоронит своих мертвецов в безымянных могилах.

Вторая: Осаму жив, но не желает быть найденным. Вы оба знаете его достаточно, чтобы признать: если Дазай решил исчезнуть, никакие поиски не помогут. Он умнее любого детектива, которого вы можете нанять. Умнее вас обоих, если позволите мне быть откровенным.

Третья: Он находится в состоянии, в котором не может дать о себе знать. Ранение. Заключение. Но три месяца — достаточный срок, чтобы любое из этих состояний разрешилось тем или иным образом.

Я склоняюсь ко второй версии.

Последний раз я видел Осаму двенадцатого ноября. Он пришёл в мой кабинет поздно вечером, без предупреждения. Выглядел... скажем так, дурно. Не спал, судя по всему, несколько дней. Попросил денег. Я спросил на что. Он ответил: «Это в любом случае состояние моего покойного отца, ты лишь сторожишь его, так что просто дай».

Я дал ему пятьдесят фунтов. Не спросил, куда. Не попытался остановить.

Возможно, это была ошибка. Но, Акико, Чуя, вы должны понять: Осаму был болен. Не физически, но его одержимость делом Потрошителя переросла границы профессионального интереса. Последние месяцы он напоминал мне пациентов из Бедлама.

Поймите меня правильно: я не прекращаю поиски из равнодушия. Я прекращаю их из прагматизма.

Не тратьте силы на человека, который уже сделал выбор.

С уважением и — осмелюсь сказать — заботой,

Д-р Огай Мори

1) Прозвище Мэри Энн Николз, первой каноничной жертвы Потрошителя.

Вернуться к тексту